Остров Эллис Фред Стюарт Для тысяч иммигрантов в Америку остров Эллис на стыке веков был вратами в мечту, убежищем для обездоленных и укрытием для гонимых. В романе «Остров Эллис» пятеро молодых людей полные надежд прибывают в Америку. На одном корабле пятеро мужчин и женщин ожидают очереди осуществления своей мечты. Фред Стюарт Остров Эллис От автора За ценные предложения я благодарю моего редактора Пэт Голбитц. За проявленный энтузиазм я хочу поблагодарить моего агента Овена Лестера. А за знакомство с островом Эллис я хочу выразить благодарность Джонатану Руссо. И спасибо Габе Катцка и Пэт Джонстон. За постоянную поддержку и неугасимый энтузиазм, за замечательные идеи и вклад в проект я не только благодарю мою жену Джоан, но и с любовью посвящаю ей эту книгу. Ф. М. С. ВСТУПЛЕНИЕ Для миллионов бедных европейцев Америка была мечтой, а путь к этой мечте лежал через Эллис Айленд — остров Эллис. Он все еще там: клочок земли в двадцать семь акров со скалистыми берегами в верхней части Нью-Йоркского залива, совсем недалеко от Статуи Свободы, юго-западнее Манхэттена. Сначала он назывался Джиббот[1 - Джиббот (англ.) — виселица. (Здесь и далее примеч. перев.)] Айленд, когда на нем в 1769 году повесили какого-то пирата, а позднее стал носить имя его тогдашнего владельца Сэмюэля Эллиса. В начале 1800 года вновь образованное национальное объединение превратило его в форт; федеральное правительство приняло его, и почти на всем протяжении девятнадцатого века он был известен, как форт Гибсон. После Гражданской войны он стал складом боеприпасов и амуниции. Однако, в 1892 году бесконечный поток иммигрантов в Америку вынудил превратить его в иммиграционный пункт. Существовавшие там постройки из дерева сгорели в 1897 году, а в 1900 году был открыт новый комплекс, выстроенный из кирпича. И именно через его главное здание, именовавшееся достаточно просто — Приемным пунктом, — прошли дедушки и бабушки почти трети теперешних американцев во время пика иммиграции до Первой мировой войны. Пропуская до пяти тысяч иммигрантов в день, государственные служащие — врач и инспектор — проявляли к будущим американцам достаточную долю сочувствия и понимания. Тем не менее, перспектива прохождения через иммиграционный центр и вероятность получить отказ вселяла в их сердца такой ужас, что очень многие думали о нем, как об Острове Слез. Сегодня он забыт и заброшен. Он был закрыт правительством в 1954 году и предназначен на продажу. В течение десяти лет остров никем не охранялся. За это время прибывшие туда с материка вандалы утащили хранившееся оружие, содрали с крыш медные листы, а также все, что было прибито и приколочено намертво. Без крыш осыпалась штукатурка, а часть зданий разрушилась до основания. Но и сегодня вы еще сможете пройтись по главному залу и множеству примыкающих к нему комнат. Здесь, посреди обломков, стоит настроенное старое пианино и не менее старая зингеровская швейная машинка, которой когда-то, возможно, пользовалась какая-нибудь крестьянка, чтобы привести в порядок рубашку сына, пока они ожидали своей очереди в Приемном Пункте. В другом углу валяется старый вентилятор, приносивший прохладу в один из жарких летних дней начала двадцатых годов. Сейчас все здесь замерло, не считая гуляющего по волнам морского ветра и изредка доносящегося сюда гудка парохода. Если подойти к острову со стороны Манхэттена, то сквозь туман можно увидеть печально проступающие над заливом, подобно старым домам, над которыми сжалилось время, неясные очертания Приемного Пункта, построенного из красного кирпича и камня. Но если вы дадите волю воображению и прислушаетесь, то в ваших ушах зазвучат голоса на греческом, идише, итальянском, русском. Вы услышите плач детей, шепот баюкающих их матерей, нервно переговаривающихся между собой двух итальянских крестьян, увидите инспектора иммиграционной службы, пытающегося через переводчика объясниться с перепуганным турком. Вы услышите голоса миллионов людей, пожелавших радикально изменить свою жизнь и достигших берегов Америки. Большинство из них сейчас уже превратилось в пепел, но это пепел гордых людей. Эллис Айленд — это ворота в Америку. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ИСХОД ГЛАВА ПЕРВАЯ Тридцать лошадей галопом неслись из лесу, направляясь через заснеженное поле к небольшому местечку Городня. Было без нескольких минут десять часов утра седьмого апреля 1907 года. Голые украинские поля находились еще во власти зимы, и дыхание лошадей и скакавших на них всадников смешивалось в холодном воздухе. Солдаты из базировавшегося неподалеку от Киева полка были одеты в красные, доходившие до самых сапог, шинели и большие черные папахи, грудь крест-накрест была перетянута ремнями. Все они были вооружены саблями и ружьями Спрингфилд образца 1903 года, выданными полку двумя годами раньше Военным министерством, которое заинтересовалось известиями об эффективности созданного в Америке оружия. Каждое ружье имело еще и смертельно опасный, русский четырехгранный штык. Всадники галопом молча приближались к Городне. Они выглядели так же зловеще, как и их репутация, а их репутации уже было достаточно, чтобы вселить ужас в сердца большей части жителей Европы. В местечке Городня проживало менее девяноста человек. Вдоль немощеной улицы выстроились в ряд хаты из неотесанных бревен. Местечко это входило в территорию, расположенную за так называемой «чертой оседлости», где разрешалось селиться евреям. Она охватывала часть Польши, Литвы и Украины. Ее границы были установлены Екатериной Великой еще в 1791 году. В Городне и жили только евреи, часть тех миллионов, говоривших на идише евреев-ашкенази, которые в течение многих веков стремились в восточную Европу, чтобы избежать убийственного антисемитизма немцев. В то утро солдаты Особого отряда получили приказ уничтожить всех евреев в Городне, а само селение превратить в горящий факел. Лидия Ружанская была первой из жителей Городни, кто их увидел. Двадцатичетырехлетняя Лидия имела двоих детей, а ее муж был лесорубом. Она возвращалась с полной сумкой лука из лавки Саула Панева вместе со своим четырехлетним сыном Львом, когда увидела солдат, скакавших через поле по направлению к селению. — Спасайтесь! — закричала она и, схватив Льва за руку, бросилась к своей хате. Солдаты стали издавать наводящие ужас крики. Тогда их услышали и другие. Саул Панев услышал их, сидя в своей лавке. Наташа Мэндель услышала крики, стирая белье. До Якова Рубинштейна они долетели, когда он аккомпанировал своему отцу Илье на маленьком органе в одной из комнат бревенчатой синагоги. Илья Рубинштейн, огромного роста мужчина с большой черной бородой, кантор городненской синагоги, был вполне культурным человеком, в свое время побывавшим с оперой в Европе. А когда он вернулся в Городню, то сумел после долгих споров с рабби добиться и поместить в синагоге орган. Сейчас, как только он услышал крики, его красивый баритон смолк. — Погром! — сказал он Якову. В России в 1907 году это слово имело такое же зловещее значение, как и тридцатью годами позже в Германии слово «гестапо». — Тора! Илья побежал в заднюю часть комнаты, когда Яков поднялся и встал возле органа. Теперь звуки выстрелов были слышны рядом с синагогой. Вопли людей смешались с выкриками. Яков застыл от чувства неуверенности и страха. Он знал, что такое погромы, и жил, страшась их, большую часть своей жизни, как и большинство евреев в России. Но испытать на себе, что это такое… Яков вдруг ясно себе представил, что через несколько минут в свои двадцать лет он может быть уже мертв. И тут обе деревянные двери синагоги распахнулись и в нее прямо на лошадях въехали два всадника. Яков увидел, как один из них нацелил свое ружье прямо в дальний угол комнаты. Он обернулся: отец нес из святилища два серебряных ящика со свитками торы. — Нет! — крикнул Яков и бросился к отцу. Раздался выстрел, и Яков увидел, как его отец медленно оседает на пол, выпуская из рук ящики с торой. Тем временем другой солдат бросил горящий факел на деревянную скамью. Теперь первый солдат с кривой усмешкой пустил лошадь галопом прямо на Якова, нацелив ему в лицо ружье. Яков инстинктивно бросился обратно к органу. Ружье выстрелило в тот самый момент, когда он скрылся за органом. Перепуганный до смерти молодой еврей толкнул орган прямо на лошадь. Тяжелый инструмент затрещал. Яков увидел, как лошадь врезалась в орган и упала, увлекая за собой на пол ничего не понимающего солдата. — Грязная собака, — завопил другой, который был все еще на лошади. Затем он схватил флягу с керосином и вылил содержимое прямо в огонь, превратив часть синагоги в сплошной костер. Теперь дым и огонь заставили его лошадь попятиться, дав Якову несколько секунд, которые спасли его жизнь. Он побежал в дальнюю часть синагоги, где лежал его отец: из пулевого отверстия в затылке хлестала кровь. Осознав, что его отец мертв, Яков попытался достать свитки торы, когда услышал глухие удары копыт направлявшейся к нему лошади. Солдат с такой же черной бородой, как и у Ильи Рубинштейна, выхватил из ножен саблю, готовясь снести Якову голову. Прошло меньше минуты с того момента, когда солдаты ворвались в синагогу, но все произошло так стремительно, что Яков не мог поверить в случившееся. Но чем быстрее приближалась к нему лошадь — а она уже была менее чем в десяти футах от него, — его ноги стали двигаться сами. Он кинулся к заднему выходу, распахнул дверь и, с силой захлопнув ее за собой, выбежал на заснеженное поле позади горящего здания. «Бежать ради спасения собственной жизни, — думал он. — Бежать ради своей жизни! Лес! Если я добегу до леса…» Холодный ветер хлестал его по покрывшемуся потом лицу. Лес был за полем, а по снегу бежать было в два раза труднее, но он бежал — его длинное худое тело боролось за жизнь. Яков услышал выстрел. Не останавливаясь, он оглянулся. Солдат раскрыл дверь, вывел лошадь и стал стрелять. Он промахнулся. «Продолжай бежать!» Солдат вскочил в седло, и лошадь галопом понеслась в его сторону. «Продолжай бежать!» Еще выстрел, и что-то ударило его в бедро. Он упал вперед, в снег, и прижал руку к ноге — кровь начала пропитывать брюки. Он перевернулся и сел, глядя на всадника, галопом приближавшегося к нему. «Он хочет выстрелить в меня… В лицо… Он хочет меня убить…» В панике Яков попытался снова подняться, но раненая нога не слушалась, и он снова повалился в снег. Что-то уперлось ему в спину. Дрожа от страха и холода, покрывшись испариной, страдая от боли из-за пулевой раны, он подсунул под себя правую руку и нащупал камень. И опять преследующий был от него на расстоянии менее десяти футов. Он что-то кричал, очевидно, угрожая смертью и целясь в него из ружья двумя руками, как это делают наездники высшего класса, удерживая равновесие на скаку силой своих коленей. Яков приподнялся и изо всех сил швырнул камень. К его полному удивлению камень угодил всаднику прямо в лоб, и он свалился с лошади. Воцарилась тишина, если не считать отдаленных выстрелов в Городне. Пошатываясь, Яков поднялся на ноги. Лошадь остановилась и стала обнюхивать лежавшего без сознания хозяина. Яков медленно двинулся по снегу к своему преследователю и, подойдя к нему, схватил ружье. Впервые за свою короткую жизнь он держал в руках оружие. Он взглянул на ружье, на лежавшего, потом на селение, в котором родился. Городня горела — особый отряд отлично справился со своей работой. Пламя и дым клубами поднималось к небу. Все это было невероятно. Невероятно, что его отец мертв. Невероятно, что какие-нибудь пять минут назад вся его жизнь оказалась перечеркнутой. В его карих глазах стояли слезы, когда он нацелил ружье в грудь казака. Слезы утраты, слезы ярости, слезы ненависти. Почему все так случилось? Что сделал его отец, Илья Рубинштейн, такой добрый, любивший музыку человек, который никогда в своей жизни никого не обидел? — Ты мерзавец! — произнес Яков на идише. Потом он повторил это по-русски, совершенно забыв, что человек в бессознательном состоянии не может слышать. Он начал взводить курок, но тут понял, что не сможет этого сделать. Хладнокровно убить человека, лежавшего перед ним без сознания?! Убить кого бы то ни было! Даже убийцу своего отца?! И тут вдруг он сделал это. Ружье выстрелило и отдало рикошетом. Солдат дернулся и застыл. Лошадь заржала и отпрянула. «Я убил человека». Затем он повесил ружье на плечо, добрался до лошади, схватил повод, вдел левую ногу в стремя и, преодолевая боль, взгромоздился в седло. «Я убил человека. Мой отец мертв… Городня горит… О, Боже! Что же мне теперь делать?» Подгоняя лошадь, Яков направился к лесу. На опушке он обернулся и бросил последний взгляд на свое горевшее прошлое. После этого скрылся в лесу. ГЛАВА ВТОРАЯ Он направился в Гамбург, в Германию. Яков слышал, как другие евреи говорили, что это порт, из которого уезжают в Америку. Желание совершить это трудное путешествие возникло уже давно. Яков и раньше думал покинуть Россию. Но главной причиной его привязанности к Городне была любовь к отцу. Теперь же, когда отца не стало, а Городня была уничтожена, стремление эмигрировать оказалось непреодолимым. Другого выхода просто не существовало. Он убил солдата из Особого отряда и понимал, что если его схватят, ему не поздоровится. Испытывая жуткий страх, Яков передвигался только ночами. Днем он вместе с лошадью скрывался в лесу. Оторвав нижнюю часть подкладки пальто, он перевязал раненую ногу. Ранение не было слишком серьезным, пуля прошла сквозь мягкую ткань бедра, и скоро рана перестала кровоточить. С едой было сложнее. Первые два дня он просто голодал, опасаясь стрелять из ружья, чтобы не привлечь к себе внимания. На третий день голод поборол осторожность, и он убил себе зайца. Кое-как разделав зайца с помощью солдатского штыка, Яков зажарил его на костре и с жадностью съел, размышляя над тем, как далеко ему удалось уйти и какие трудности его ожидают. Ориентиром ему служила Полярная звезда. Яков продвигался в северо-западном направлении, считая, что сможет почувствовать себя в безопасности только тогда, когда минует не только Россию, но и Польшу. Ведь Польша являлась частью России. Он радовался, если удавалось сделать за ночь пятнадцать миль, но не мог и подумать о том, достигнет ли когда-нибудь границы. Тем не менее Яков продолжал двигаться вперед. То, что у него совсем не было денег на дорогу до Америки, его совсем не волновало — гораздо больше он думал о том, что надо двигаться вперед и как можно скорее выбраться из России. Он должен выжить во что бы то ни стало. Его мать, умершая от туберкулеза, когда ему было двенадцать, беспокоилась из-за денег — или скорее из-за их отсутствия — всю свою жизнь, а Яков унаследовал от отца более легкое отношение ко всему материальному. Илья был мечтателем — «ленивым», как называли его некоторые из соседей, несмотря на то, что он усердно трудился, выполняя все работы жестянщика. Но сердце Ильи принадлежало музыке. И его единственный сын унаследовал от него эту любовь. «Может, мне удастся заработать на проезд игрой на пианино», — думал Яков, преодолевая верхом на лошади темные леса России на пути к его заветной мечте. У него ушло около двух недель, чтобы пересечь Украину и добраться до границы Польши, а потом еще три недели, чтобы через Польшу достичь границы Германии. Трудности этого изматывающего путешествия сказались на его внешности. Он потерял двадцать футов; и когда он, наконец, около границы припал в кустах к земле, вместо худощавого мужчины он походил на мертвеца. Было за полночь, и шел сильный дождь. Вывеска на пограничной станции с двуглавым орлом дома Романовых уведомляла на четырех языках — русском, польском, немецком и французском, — что путешественник покидает пределы владений русского царя. Яков видел много фотографий приятного, безвольного лица Николая II и красавицы императрицы Александры. Он ненавидел Николая, которого считал убийцей евреев. Его мысли уже были обращены к его новому «Президенту», человеку, которого он про себя называл Федором Рузвельтом. Два пограничника томились в одиночестве на патрульном пункте, возможно, уже пьяные. Будет совсем нетрудно провести лошадь соседними полями в Германию. По размокшей глине он отполз назад к лошади и взял ее за повод. Лошадь заржала. Яков застыл на месте, оглядываясь назад, на слабо освещенный патрульный пункт. Пограничники продолжали вести о чем-то разговор. Поблагодарив Бога за сильно опьяняющее действие водки, Яков провел лошадь через границу. Не было ни фанфар, ни восторженных возгласов. Не было ничего, кроме дождя. Промокший, грязный и голодный, он слышал, как колотилось его сердце. Он был свободен. Агент по продаже билетов в гамбургской конторе компании «Гамбургско-Американские перевозки» сквозь пенсне смотрел на молодого человека по ту сторону конторки, и в его голове непроизвольно вертелись только три слова: «Еврей. Русский. Разорившийся». — Was wollen Sie?[2 - Что вы желаете? (нем.)] — спросил он вежливо. — Сколько стоит билет до Америки? — поинтересовался Яков, преодолевая трудности английского языка. На жирном лице агента по продаже билетов застыло удивление. — Вы говорите по-английски? — спросил он на английском языке с сильным акцентом. — Немного, — ответил Яков. — Я не говорю по-немецки. Сколько стоит билет? — Полагаю, вас интересует третий класс, самый дешевый. Билет в Нью-Йорк через Квинстаун стоит двадцать долларов, — сказал он. «Красивый парень, — подумал агент. — Или мог бы быть красивым, если бы сбрил эту тощую еврейскую бородку и чуточку поправился». — В конторе через улицу сказали, что пятнадцать долларов, — возразил Яков. Выражение лица агента стало ледяным. — Компания «Северогерманские сообщения» предлагает самые плохие условия на линии Гамбург — Америка. Яков пожал плечами. — Я еду дешевым. Он отошел от конторки, и толстая баварка прижалась к стойке. На самом деле у Якова вообще не было денег, но он хотел позондировать почву в обеих гамбургских пароходных компаниях, прежде чем начать искать работу, чтобы знать, сколько ему потребуется денег. — Подождите, — окликнул его агент. Яков обернулся и подошел снова. Баварка посмотрела на него. — Ну, хорошо, — начал агент, понижая голос. — Пятнадцать долларов. Яков был доволен. Теперь он знал, что ему нужно пятнадцать долларов для любой пароходной компании. — По правде говоря, — заметил он, — у меня нет денег. — Kein geld?[3 - Никаких денег? (нем.)] Лицо агента сделалось красным: — Тогда зачем отнимаете у меня время? — Я отработаю мою дорогу туда. Я играю на пианино… — У нас есть пианисты! Десятки пианистов! Уходите отсюда! Vächst bitte![4 - Пожалуйста, следующий! (нем.)] — Пожалуйста! Я должен попасть в Америку! Я буду обслуживать столики… — Убирайтесь! Яков отошел от окошка. Он казался совершенно убитым. Он не ел три дня. Но молодой человек благодарил Господа за то, что отец заставлял его учить английский, французский и итальянский. Работа Ильи с оперной компанией принесла ему легкость во владении иностранными языками, и он желал того же сыну. Французский у Якова был достаточно сносным, а вот английский и итальянский — в ужасном состоянии. Но даже самые незначительные познания в английском давали ему преимущества перед другими эмигрантами, большинство из которых совершенно не говорили по-английски. Вырвавшись из России, Яков чувствовал себя уже на полпути к Америке. Он мечтал во что бы то ни стало стать «янки», то есть настоящим американцем — каково бы ни было значение этого понятия — и, естественно, частью этого процесса считал изучение английского языка. У него был хорошо развит интеллект, и он полагал, что врожденная музыкальность поможет ему быстро овладеть языком. И он решил, что первые заработанные деньги потратит на учебник английского языка. Но сначала он купит билет на пароход. Пока же у него ничего не было. И он был голоден. Вульгарно нарумяненная женщина в витрине зевала, глядя на грязного молодого человека в обтрепанном пальто, который стоял на утонувшей в тумане улице и глазел на нее. На женщине был изъеденный молью костюм «маркизы восемнадцатого века», который не столько приоткрывал грудь, сколько почти целиком обнажал ее. У Якова полезли глаза на лоб. Было одиннадцать вечера, когда он попал на Рееперсбанд, известный район красных фонарей, недалеко от гамбургских доков. Улица была почти пуста, изредка какой-нибудь пьяный матрос проходил мимо витрины домов, в которых проститутки, в большинстве своем уставшие от своего ремесла, как и та, которую рассматривал Яков, демонстрировали свои видавшие виды прелести. Теперь она повернулась спиной, и у него перехватило дыхание. Сзади ее костюм не прикрывал почти ничего — его взору предстали обнаженные розовые ягодицы и толстые ноги. Яков не мог рассмотреть ничего через стекло, но проститутка определенно выпустила в него газы. И тут же, посмеиваясь, уселась на красную оттоманку допивать пиво. Яков продолжал свой путь по мокрой улице. Туман и сырость окутали город. И хотя его преследовали эротические сны, от которых он просыпался и обнаруживал, что испачкал ночную пижаму, на самом деле он все еще оставался девственником. В Городне было много девушек на выданье, но, к несчастью, большинство из них были слишком простоваты и бесхитростны, а Яков считал себя человеком возвышенным и утонченным. Женщины влекли его. И проститутки в витринах возбуждали и наполняли его тело желанием, почти таким же нестерпимым, как и голод, который он испытывал. Через три витрины после «маркизы» сидела толстая блондинка в грязном нижнем белье, которая, завидев его, принялась тереть свою промежность. Вульгарный жест женщины ошеломил Якова не меньше ягодиц «маркизы». Он даже испытал какую-то неловкость. Почувствовав головокружение и тошноту от подступающего голода, он прислонился к мокрому фонарному столбу. Проститутка начала хихикать. И тут до молодого человека долетели звуки рояля. Это было что-то, совершенно не похожее на ту музыку, которую он слышал раньше. Это было что-то звенящее, мелодичное, наполненное радостью. Эта музыка обволакивала, как туманом, заставляя его испытывать наслаждение. Музыка лилась из дома, расположенного на этой улице. Прекрасные звуки, будто запахи изысканной пищи, манили Якова, и он устремился вверх по улице. На дверях стоял номер 19. Яков подергал звонок и стал ждать. Через некоторое время открылось маленькое деревянное окошечко и из него выглянула ярко накрашенная женщина. Затем окошечко захлопнулось и открылась дверь. Пышно разодетая женщина смотрела на Якова и что-то говорила по-немецки. — Музыка, — произнес Яков по-немецки, указывая пальцем в направлении, откуда доносилась музыка. Он повторил это слово по-французски, и по-английски. Затем указал на свое ухо. Женщина, похоже, не видела никакого проку в обтрепанном молодом человеке, но, пожимая плечами, позволила ему войти. Они очутились в маленькой прихожей со свисающим с растрескавшегося потолка фонариком из синего стекла. Женщина подняла занавеску, и Яков, чуть пригнувшись, вошел в большую комнату, поразившую его бросавшейся в глаза чрезмерной пышностью. Бахрома была повсюду — на оттоманках, на бархатных диванах, окаймляла шелковые абажуры. На стенах с дешевыми обоями в розах были развешаны фотографии полногрудых девиц, выставивших напоказ свою грудь, в различных обнаженных позах. На полу лежал ковер, в нескольких местах залитый вином; на другом его конце с собакой произошел «несчастный случай», и это так и не выветрилось. Целый ряд закрытых дверей указывал на «рабочие» комнаты, а коридор вел в другие комнаты с кроватями. Несколько проституток расположились в гостиной, слушая пианиста. Он сидел за пианино, с сигарой во рту, наигрывая рэгтайм. На нем были рубашка в красную полоску с синей повязкой на рукавах, плотно облегающие брюки, котелок на голове, а каблуками ботинок он отбивал в такт музыке. Пианист был первым темнокожим, которого Яков увидел в своей жизни. Но его влекла музыка. Он приблизился к пианино и, как завороженный, стал следить за быстро бегавшими черными пальцами. Когда пианист заметил промокшего человека, он перестал играть. — Кто вы такой, черт возьми? — спросил Роско Хайнес, вынув изо рта сигару. Он повторил свой вопрос, обратившись к мадам по-немецки. Она пожала плечами. — Эта музыка… какая-то другая, — проговорил Яков. — Она… красивая. — Ах-ха! Это называется рэгтайм. В нем вся ярость, накопившаяся за время моей жизни в Нью-Йорке. — В Нью-Йорке? Вы из Нью-Йорка? — Совершенно верно. Меня зовут Роско Хайнес. Вы можете назвать это имя на Западной Сто десятой улице, но, пожалуйста, не говорите, где вы меня встретили. Он усмехнулся и подмигнул. Яков подумал, что ему около тридцати. — А тебя как зовут? — продолжил он. — Могу с уверенностью сказать, что ты не капуста. — Меня зовут Яков Рубинштейн. Я из России и еду в Нью-Йорк. — Ну и ну! Это же грандиозно! Настоящий живой эмигрант. Держу пари, ты считаешь, что там улицы вымощены золотом. Послушай, Яков Рубинштейн, поверь человеку, который там был. Единственное, чем покрыты улицы Нью-Йорка, — это собачьим дерьмом. Но эти слова были уже за пределами знания Яковом английского языка, да он особенно их и не слушал. Он жадно вглядывался в клавиатуру. — Я могу играть на пианино, — сказал он. — Я хорошо играю. Я играл обычно на органе в синагоге. Роско рассмеялся, поднимаясь со стула. — Ну, здесь, конечно, не синагога, но ты можешь чувствовать себя спокойно. Этим проституткам я ужасно надоел. Может, ты сможешь подкинуть им огоньку? Я играл в лучших публичных домах Парижа и Амстердама, так что могу сказать тебе, эта дыра определенно ступенькой пониже. Хочешь сэндвич? А то ты выглядишь так, будто у тебя остался один нос. Яков быстро кивнул и сел на стул у пианино. — Эй, Грета, — крикнул Роско одной из сидевших без дела проституток. — Подними свой зад и принеси сэндвич, толстушечка, mit Fleich für der Junqe. Und ein Bier[5 - С мясом для молодого человека. И одно пиво (нем.)]. Грета поднялась и вышла из комнаты, а Яков, облокотившись о пианино, стоял, сложа перед собой руки. Если даже ничего он больше не получит, то, по крайней мере, здесь было тепло. Затем он начал играть. Он играл мелодию, которую до этого исполнял Роско. Более того, он играл в той же манере, как и Роско. Чернокожий из Нью-Йорка взял свою банку пива, стоявшую сверху на пианино, и сделал большой глоток. — У тебя действительно здорово получается, — сказал он, вслушиваясь в музыку. — И ты будешь утверждать, что никогда раньше не играл рэгтайм? Яков отрицательно покачал головой. — Это так интересно! — воскликнул он и погрузился в целый ряд вариаций на ту же тему. В них было столько изобретательности, такое богатство звуков, такая живость, что две проститутки поднялись и начали кружиться по комнате. Даже толстая мадам стала менее суровой и притоптывала ногой в такт музыке. — Вы только послушайте его! — восторженно проговорил Роско. — Он схватывает все на лету. Парень, если бы я закрыл глаза, я бы подумал, что ты такой же черный, как и я. Ни один белый не играл так, как ты! Танцевавшие проститутки визжали от восторга. В это время открылась дверь одной из комнат, и очень толстый капитан высунул голову, чтобы выяснить, что происходит. — Was gibt's?[6 - В чем дело? (нем.)] — спросил он, натягивая трусы. Музыка явно пришлась ему по душе. Полупьяный, он выскочил в гостиную вместе со своей партнершей, и оба пустились в пляс. Пока пальцы Якова царили над клавишами, извлекая волшебные звуки в публичном доме создавалась атмосфера карнавала. И вдруг музыка прекратилась — Яков тяжело свалился со стула на ковер. Одна из проституток закричала, а Роско подскочил к нему и, опустившись на колени, стал проверять его сердце. — Коньяк! — крикнул он. — Schnell![7 - Быстро! (нем.)] Роско был более шести футов роста, с огромными руками и крепкими бицепсами. Он легко поднял Якова с пола и понес его на руках в комнату капитана буксирующего судна. — Этот малыш не весит и ста двадцати фунтов, — заметил он, занося Якова в маленькую комнатенку со смятой постелью. — Что-то подсказывает мне, что он просто ослаб от голода. Schnell mit der[8 - Поторопитесь с… (нем.)], сэндвич! Он осторожно положил Якова на кровать, а Грета принесла в комнату сэндвич и банку пива. За ней стояла мадам с бутылкой бренди. Роско взял бутылку и, приподняв одной рукой Якова, другой влил ему в рот глоток бренди. Яков глотнул, и к нему постепенно стало возвращаться сознание. — Ты в порядке? — спросил Роско, сидя на постели рядом с ним. Яков кивнул. — А теперь поешь это. Он взял с тарелки сэндвич и передал его Якову. Яков стал с жадностью уминать его, как проголодавшаяся собака. Роско внимательно наблюдал за ним. — Теперь, — сказал он, — я позволю себе предположить, что ты не путешествующий инкогнито член семьи Рокфеллеров. И судя по тому тряпью, что на тебе надето, ты и не герцог. Так как же ты собираешься оплатить свой проезд до Нью-Йорка? Даже третий класс чего-то стоит. — Я попробую, — сказал Яков, заглатывая еду, — … найти работу. Может… играть на пианино… в публичных домах? — Хм. Зачем Роско Хайнесу нужен тут такой конкурент, как ты? Нет, сэр, мы постараемся выставить тебя из Гамбурга побыстрее. Он поднялся. — Вот что я тебе скажу: Америка, по большому счету, не самая любимая мною страна, почему я и оказался в Европе, где к черному относятся не обязательно, как к ниггеру. Но если такому талантливому малышу, как ты, хочется поехать в Нью-Йорк, — я снимаю перед тобой шляпу; ничто не может помешать тебе ехать туда. Он вытащил полную пригоршню монет из кармана, бросил их в шляпу и повернулся к проституткам. — Ну, девочки, — сказал он, — раскошеливайтесь. Плата за развлечение. Geld! Der Junge geht rach Америка! Geben Sie![9 - Деньги! Юноша едет в Америку! Давайте! (нем.)] Давайте, давайте! Шапка по кругу для пианиста. Пока проститутки доставали из корсетов кошельки, Яков прикончил сэндвич, облизал испачканные пальцы и с удивлением стал наблюдать за чудесами Рееперсбанда. Он понимал только половину из того, что Роско говорил по-английски, но он оценил его доброту. Нос лайнера «Кронпринц Фридрих» неясно вырисовывался над головой Якова, когда четырьмя днями позже он вместе с Роско стоял в гамбургском доке. Постоянно дувший с северного моря ветер, казалось, вызывал в душе Якова благоговейный трепет, с которым тот смотрел на огромный корабль с четырьмя выкрашенными белой краской трубами. — Большой, — сказал он Роско. — У тебя просто дар открывать для себя в жизни новое, — откликнулся тот. — Ты смеешься над моим английским? — Трудно не смеяться. Итак, Junge[10 - Юноша (нем.)], у тебя есть билет и почти пятьдесят долларов на дорогу. Ты же богач, парень! Он усмехнулся и продолжил: — Привет и поздравления от проституток Гамбурга. Должен тебе сказать, что никогда не видел, чтобы эти сосиски давали деньги неизвестно кому, но им очень понравилось, как ты играл. А когда я заставил тебя сбрить бороду и поднабрать несколько фунтов, мне кажется, одной или двум ты понравился и сам. Яков провел рукой по своим гладко выбритым щекам. У него были очень большие сомнения относительно необходимости сбривать бороду: почему-то он стал ощущать себя меньше евреем, а при всем своем всепоглощающем стремлении стать настоящим «янки» он не был уверен, что это хорошо, что это «кошерно». Но Роско настоял, сказав, ему, что все следящие за модой американцы давно сбрили на лице всю растительность. За прошедшие четыре дня Роско много рассказывал ему о Нью-Йорке, и Яков был в высшей степени благодарен этому черному за то, что тот откликнулся на его просьбу. — Я тебе очень многим обязан, — сказал Яков с подкупающей простотой и сердечностью. Роско положил ему руку на плечо. — Черт возьми! Это же было просто любопытно. Мы, пианисты, должны держаться друг за друга. И вот еще что: смотри, не потеряй адрес, который я тебе дал. Когда доберешься до Нью-Йорка, обязательно зайди к Абе Шульману. Скажи ему, что тебя прислал Роско Хайнес. Абе — невероятно скупая скотина, но понимает, когда слышит хорошую игру на пианино, и он найдет тебе работу. Ну, давай, парень, иди! Теперь все зависит от тебя. Желаю удачи в США! Очередь из эмигрантов стала подниматься по трапу. Яков схватил руку Роско и крепко сжал ее. — Можно я напишу тебе? — спросил он. — Конечно. Номер 19, Рееперсбанд. Самый первоклассный бордель в Гамбурге. — Если ты вернешься в Америку, ты зайдешь повидаться со мной? Взгляд Роско стал очень печальным: — Я никогда не вернусь в Америку, юноша. Там нет для меня дома. Еще посмотрим, чего ты сумеешь там добиться. Ну, а теперь прощай. Удачи тебе. Поддавшись нахлынувшему чувству грусти, Роско обнял его. Затем отступил в толпу провожавших родственников и друзей, многие из которых вытирали носовыми платками глаза, махая на прощание тем, кто уезжал. Яков присоединился к очереди и стал подниматься по трапу. Поднявшись на палубу, он протиснулся к борту, чтобы посмотреть вниз, на толпу. Он отыскал глазами Роско и помахал ему. Он знал, что в Америке прошла Гражданская война, что черные были там в таком же положении, как крепостные в России. Тем не менее, он не мог до конца понять, как это такой человек, как Роско Хайнес, талантливый и жизнерадостный, никогда не вернется к себе на родину. Последний пассажир ступил по трапу на борт, и теперь трап поднимали на палубу. Портовые рабочие быстро отвязали швартовые, и тяжелые тросы были подняты наверх. Раздался гудок парохода, его эхо отозвалось в тумане. «Кронпринц Фридрих» начал отходить. Яков стоял на палубе и махал на прощание рукой Роско. Его глаза наполнились слезами. Он вспомнил Городню, отца, мать, свое детство и своих друзей. Теперь все они были мертвы. Не осталось никого. Лидия Ружанская, Саул Панев, его соседи… Неужели все они были безжалостно убиты казаками? Неужели из всех жителей Городни только он пережил погром, только он один остался в живых? Корабль набирал скорость, а Яков мысленно возвращался памятью к первым двадцати годам своей жизни и начинал от них отрекаться. Затем он подумал о будущем. На палубе толпилось много эмигрантов. Одни из них плакали, без сомнения, разделяя все, что томило и его душу. А другие, возможно, плакали просто от страха: от страха перед неизвестностью. Но Яков не боялся. Несмотря на слезы, он чувствовал какое-то возбуждение в душе. И оно горячило ему кровь. Он направлялся в Землю Обетованную. Он направлялся в Америку. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Имение располагалось в одном из красивейших уголков Ирландии. Под неполной луной на площади в двести акров раскинулся парк, где стоял замок в георгианском стиле, выстроенный архитектором Робертом Адамом при Втором графе Уэксфорде в восемнадцатом веке. Красный кирпич гармонично сочетался на его фасаде с камнем, а за счет сдержанности форм архитектор сумел добиться изысканности. Замок был окружен самым красивым в Ирландии садом, который украшало озеро, искусственно созданное Пятым графом Уэксфордом в 1820 году. Внутри замок Уэксфорд освобождался от собственной внешней строгости и, казалось, забыв о георгианском стиле, внутренняя отделка поражала гостей и туристов своей пышностью /замок теперь по четвергам был открыт для посещения туристов/. Штат прислуги из шестидесяти человек поддерживал порядок в девяносто одной комнате, включая и парадный зал для балов, отделкой которого занимались тоже братья Адамы. Картинная галерея длиной в восемнадцать футов могла наряду с аббатством Вобурн гордиться лучшими работами Каналетто, а в коллекцию скульптур входили знаменитые мраморные Барриморы. Затем шли парадная и непарадная столовые, оранжерея, музыкальный салон, зеленый, лиловый и красный салоны, парадная спальня, в которой провели ночь королева Виктория и принц Альберт во время визита в 1849 году, шесть комнат для других гостей и получившие мировую известность римские бани, устроенные «сумасшедшим» Четвертым графом. На отделанных роскошными деревянными панелями стенах висели портреты десяти поколений Барриморов: элегантные мужчины и женщины смотрели на все происходящее на земле с чувством высшего удовлетворения, которым они были обязаны не только своему отменному здоровью, но и присущей им физической красоте. Господь, когда он в настроении, может вознаградить не только богатейшими землями в Ирландии, приносившими ежегодный доход в три тысячи фунтов в ценах 1907 года, но и исключительной красотой богов Олимпа. Роксана, Третья графиня, бывшая известнейшей красавицей своего времени, шокировала высший свет тем, что, разбив сердце первого мужа, лорда Дорранса, вышла замуж за лорда Уэксфорда, чтобы тут же сбежать с младшим конюхом. Там же висел портрет Шестого графа Роднея, известного лондонского Казановы сороковых годов девятнадцатого века. В общественной жизни он получил печальную известность, выселив во время «картофельного бунта» более семисот своих арендаторов, вынудив их тем самым эмигрировать в Америку, а вторую половину оставив умирать с голоду. Был там и портрет Джеймса Тироне Эндрю Стренджерса Барримора, Девятого, действительного графа Уэксфорда, который в эту майскую ночь занимался любовью с одной из своих горничных в той самой постели, которую шестьдесят лет назад занимала королева Виктория. Джейми Барримору было двадцать семь лет. Он только недавно закончил с отличием Оксфорд и был вторым самым богатым человеком в Ирландии, унаследовавшим также и красивую внешность Барримора. Он был немного простужен. — Боже мой, — произнесла его подружка Марианна, когда Джейми приподнялся и чихнул. — Если бы ты развел огонь в этом чертовом сарае, то, возможно, не простудился бы. — Зачем я буду топить этот «чертов сарай», если я бываю здесь всего две недели в году? — возразил он, стараясь дотянуться до платка на ночном столике. — И ты могла бы относиться с большим уважением к дому, который объявлен национальным достоянием Ирландии. Марианна откинулась на шелковых простынях и указала пальцем на его пенис. — Вот это национальное достояние Ирландии, — улыбнулась она. — И ему, конечно, предстоит поработать в эту ночь. А что, если у меня будет ребенок? Ты его признаешь? — Разумеется, нет. — Ах, Джейми, какой ты скверный. А теперь допустим, что так случится — разве ты совсем меня не любишь? Джейми все еще прочищал свой нос платком. — Я сгораю от страсти к тебе. — А ты разведешься с женой, чтобы жениться на своей горничной? — Вряд ли это возможно. — Не разведешься. Я понимаю, — вздохнула она. — Но разве не хотелось бы мне стать графиней Уэксфорд? Со всеми красивыми нарядами и драгоценностями. Ты возьмешь меня в королевский дворец, Джейми, и представишь королю? — Непременно. Может, они наймут тебя на работу. Слышал, что в Букингемском дворце не хватает горничных. — Ах, ты, чертов сноб, — рассмеялась она, приподнявшись на простынях. У нее были ярко-рыжие пылающие волосы, молочной белизны кожа и сверкающие сине-зеленые глаза. Ей было двадцать два года. — Я хороша, когда ты укладываешь меня в постель, но, как только ты утолил свое желание, я опять становлюсь горничной Марианной — грязью у тебя под ногами. — По-моему, ты становишься немного мелодраматичной, — возразил он, отбрасывая платок. — Ведь это же я купил тебе эту коралловую брошь. Она улыбнулась и поцеловала его в плечо. — Ты купил, ты, дорогой мой, и мне она нравится. Ну хорошо, больше никаких ссор. И я уже знаю, что надо сделать с твоей простудой. — Что? — Мы сейчас оденемся и пойдем к озеру. Такая роскошная ночь, и нет ничего лучше весеннего воздуха, чтобы победить простуду. Давай, прогуляемся! Она толкнула его в бок, затем поднялась с королевского ложа и стала одеваться. Джейми Барримор с восхищением разглядывал ее обнаженную фигуру. Марианна Флеерти была, на его взгляд, довольно бесцеремонной, но, без сомнения, самой привлекательной девушкой из всех, когда-либо работавших в Уэксфорд Холле. Ему уже почти не хотелось возвращаться в Лондон на следующий день. Но через два дня его жена устраивала в их городском доме на Уилт Кресент обед, куда в качестве почетных гостей были приглашены герцог и герцогиня Йоркские. И вряд ли кто-либо может себе позволить пренебречь четой из королевского дома ради какой-то горничной. Денни Флинн был просто отравлен любовью к Марианне Флеерти, но в то же время и ненавидел ее. Стоя в верхнем углу темного холла, этот семнадцатилетний лакей весь кипел от ярости при мысли, что рыжеволосая бесстыдница была сейчас в постели его хозяина, а не в его, Денни. Взоры Марианны сразили Денни в тот самый момент, когда она появилась в Уэксфорд Холле две недели тому назад, как раз за несколько дней до приезда с ежегодным визитом его хозяина из Лондона. Разумеется, для него у Марианны не было времени — какой-то простой лакей с круглым носом и веснушчатым лицом. А как она бросилась к хозяину! «Какой позор! Просто позор, что ирландская девушка могла так низко пасть с этим кровопийцей графом Уэксфордом. С тем, кто высасывает соки из Ирландии, чтобы роскошно жить в Лондоне и предаваться разврату. Как она могла так поступить? Как могла? И, конечно, он сам… совсем недавно, прежде чем затащить ее в свою постель, он купил ей дорогую шаль. Боже мой! Есть ли хоть где-нибудь на свете справедливость?» Дверь парадной спальни отворилась, и Денни поспешил отступить подальше в тень. Тем временем Марианна с лордом вышли из комнаты в холл. Юношеская чувственность Денни едва не разрывала ему сердце на части, когда он представлял Марианну, зарывшуюся в постели вместе с этим светлым куском дерева. Он сжал кулаки и покрылся потом, наблюдая за спускавшимися вниз по лестнице любовниками. Марианна — сука! Предатель Ирландии! А она болтает и смеется. «О, Боже мой, она должна быть моей, — думал он, приблизившись на цыпочках к краю лестницы, чтобы лучше их разглядеть. — Это же сама Венера. Она должна быть моей! И вот такая — она в постели с этим мерзавцем!» Он увидел, как хозяин отворил парадную дверь, и вместе с Марианной они вышли в залитый лунный светом сад, оставив в замке Уэксфорд Денни, единственного человека, который в это время не спал. Он бросился вниз по лестнице и пробежал по редкому ковру, подаренному Третьему графу Людовиком XV, в лиловый салон. Комната не была освещена, но лунный свет разливался по полу, кляксами растекаясь у ножек позолоченной мебели. Денни остановился у окна и стал наблюдать за любовниками, которые шли через сад прямо к искусственному озеру. «Он собирается заняться с ней любовью при лунном свете? — подумал Денни, ошеломленный их ненасытностью. — О, Матерь Божья!» Он быстро спустился в холл первого этажа и, выйдя из дома, спустился по каменной лестнице, пробежал через сад с его безмолвными статуями обнаженных богинь, которым холодный ночной воздух был абсолютно не страшен. Обежав вокруг все еще укрытых на зиму кустов, он увидел любовников, которые шли к озеру. «Неужели они идут купаться? — с негодованием подумал он. — Они должно быть, рехнулись! Они же отморозят себе задницы! О! Такая прелестная милая задница! Марианна, что бы я не отдал, чтобы прикоснуться руками к твоим…» И тут он увидел три фигуры в масках, выступившие из-за тридцатифутового куста рододендрона, посаженного «сумасшедшим» Четвертым графом по случаю празднования победы при Ватерлоо. Они набросились на Девятого графа, ударив его чем-то по голове, и тут же подхватили его, не дав ему упасть на траву. Денни Флинн замер на месте. «Бог мой! Кто это?.. Воры? Похитители? Убийцы? Нет. Нет… И она их знает! Она помогает им! Что, что?.. Боже милостивый — это же фении[11 - Фении — ирландские мелкобуржуазные революционеры-республиканцы, члены тайных заговорщических организаций «Ирландское революционное братство» в конце XIX — начале XX века. Выступали за независимость Ирландской республики.]!» Марианна последовала за тремя мужчинами в масках, тащивших Джеймса Тироне Эндрю Стренджерса Барримора, Девятого графа Уэксфорда за громадный куст рододендрона. Через некоторое время он услышал звуки хлеставшего кнута и отдаленный стук колес кареты. Затем на дороге он увидел и карету, направлявшуюся на запад от Уэксфорда. Денни Флинн, от волнения покрывшийся испариной, бросился обратно к Уэксфорд Холлу, чтобы разбудить мистера Палмера, дворецкого его хозяина. Бриджит О'Доннелл стояла со своей младшей сестрой Джорджианой в порту Квинстауна и наблюдала за двумя полицейскими, которые в свою очередь также наблюдали за ирландскими эмигрантами, поднимавшимися по трапу «Кронпринца Фридриха». «Сохраняй хладнокровие», — твердила себе Бриджит. Она смыла краску с волос, вернув им их натуральный каштановый цвет, и убрала с лица косметику, которую наносила очень грубо в течение тех двух недель, что жила в Уэксфорде. На ней соломенная шляпка и светлое пальто из шерстяной ткани, которые должны были защитить ее от ветров Атлантики, пронизывающих обычно спокойный порт на южном берегу Ирландии. Не было причин опасаться, что полицейские как-то свяжут ее с Марианной Флеерти, хотя все газеты и давали описание горничной. «Черт бы побрал этого младенца, лакея Денни Флинна», — думала она. Он все рассказал полиции. Но через несколько минут она навсегда покинет землю Ирландии и будет уже на пути в Нью-Йорк и, следовательно, к спасению. Все было спланировано заранее, и до того момента события развивались, как по плану. — Думаешь, дядя Кейзи будет встречать нас на Эллис Айленд? — спросила Джорджи, которой было девятнадцать лет. Красота Джорджи была более холодной, чем у ее старшей сестры. У нее были те же сине-зеленые глаза, а волосы цвета светлого золота. Все в их родном городке Дингле говорили, что Бриджит пошла в отца, владельца одного из нескольких кэбов в городке; а Джорджи — в мать, умершую четыре месяца назад от туберкулеза. Бриджит была более полная, с пышными формами, и вообще представляла собой вполне земной тип. Джорджи, хотя и была на дюйм выше и тоже крепкого сложения, но производила впечатление утонченной натуры. — А почему бы ему и не встретить нас, — откликнулась Бриджит, стараясь скрыть свою нервозность от того, что очередь эмигрантов очень медленно продвигалась к трапу. «Милостивая Матерь Божья, хоть бы эта очередь двигалась побыстрее». — Он прислал нам деньги, чтобы мы плыли вторым классом, а мы плывем третьим, — сказала Джорджи. — Джорджи, дорогая, я же говорила, что написала дяде, что мы поедем третьим классом, чтобы сэкономить деньги. Еще полно времени, и он успеет получить это письмо. «Боже милосердный, это чертов Бобби, кажется, смотрит на меня? — Она едва удержалась от желания отвернуться. — Держись спокойно, — повторила она про себя. — Еще каких-нибудь десять футов, и мы будем подниматься по трапу». Накануне все газеты пестрели заголовками: ПОХИЩЕН ГРАФ УЭКСФОРД! ФЕНИИ ТРЕБУЮТ САМОУПРАВЛЕНИЯ ДЛЯ ИРЛАНДИИ ЗА ЕГО ОСВОБОЖДЕНИЕ! Она испытывала нечто большее, чем муки совести перед Джейми, и большее, чем чувство вины за сыгранную роль. Это верно: все было ради Дела, но поступала она, как продажная тварь, и даже хуже того: ведь ей понравилось! Джейми был на редкость хорош в постели. Он был хладнокровным снобом, но великолепным животным. Она не могла отделаться от мысли, что едва устояла, чтобы не изменить фениям и не стать постоянной любовницей Джейми. Это было так приятно… Но в конечном счете она осталась верна Делу, потому что хранила память о своем деде. Джейми сейчас держали в качестве заложника в небольшом каменном домике на западе, за пределами деревни Беллинроб в Коннахте. Возможно, ему придется провести не очень приятные пару недель, но эти люди поклялись ей, что не причинят ему никакого вреда, а Богу известно, что при его миллионах и его внешности Джейми заслуживал того, чтобы получить в своей жизни хоть немного чего-нибудь неприятного… — Тебе тяжело покидать Ирландию? — спросила Джорджи. — Ну, конечно. Но я с нетерпением жду встречи с Нью-Йорком. По-моему, Джорджи, это должно быть что-то захватывающее. Вот увидишь. «Милая, невинная Джорджи. Она никогда не должна узнать о том, что я была в постели у Джейми. И никто в семье никогда не должен узнать об этом. Я унесу эту тайну с собой в могилу… Слава Богу, наконец, трап. Наконец! И Бобби удаляется». Как только Бриджит ступила на трап, она вспомнила своего деда. Мать перед смертью несколько раз рассказывала ей эту историю: как ее родители, когда она сама была еще младенцем, были выселены из своей хижины управляющим имения Шестого графа Уэксфорда. Было это во время Великого голода. Как они страдали! Все было так тяжело, что дедушка умер от голода, а бабушка еле выжила. Ей пришлось питаться травой и листьями, чтобы уцелеть. Да, конечно, Бриджит должна была Барриморам гораздо больше, чем просто пинок под зад. Это верно, что все эти события происходили задолго до того, как Бриджит появилась на свет, но время не излечивает такие глубокие раны, как эта. Так что Джейми и его семья могут немного и пострадать. «И кто знает, может, это и даст нам самоуправление?» — Прощай, Ирландия, — сказала Джорджи. Очень простыми словами она выразила всю глубину охватившей ее печали, ведь Джорджи покидала родину. — Да, прощай, — эхом отозвалась Бриджит, стоя уже на середине трапа. «Прощай, и со счастливым избавлением», — подумала она. Эмигранты из Гамбурга склонились над бортом парохода, наблюдая за тем, как на борт поднимаются ирландцы. Рядом с Яковом Рубинштейном стоял молодой итальянец, который появился на борту «Кронпринца Фридриха» сегодня утром, пересев с другого парохода, вышедшего из Неаполя четыре дня тому назад. Он заметил двух сестер О'Доннелл и указал на них. — Красивые, не так ли? — он улыбнулся Якову. На итальянце по имени Марко Санторелли были видавшая виды шляпа, потертый пиджак, ветхие штаны, а также старые потрепанные башмаки. Ему было девятнадцать лет. Отец его был крестьянином. И, хотя ему совсем не мешало бы побриться, постричься и помыться, со своими густыми черными волосами и красивыми чертами лица он выглядел самым привлекательным молодым человеком, которого когда-либо в жизни приходилось видеть Якову. Яков взглянул на сестер О'Доннелл и кивнул: — Да, красивые. — Ты говоришь по-английски? — спросил итальянец. — Стараюсь. — Вот что, у меня есть книга, — заявил с гордостью Марко, вытаскивая из кармана своего пиджака английскую грамматику и протягивая ее Якову. — Мне ее дала известная английская леди. Она давала мне уроки. Уроки английского! Я хорошо говорю, верно? Яков из вежливости уклонился от ответа, но на книгу посмотрел с живым интересом. — Какая английская леди? — спросил он. — Мисс Мод Чартериз, знаменитая актриса лондонской сцены. У нее прекрасная вилла в Калабрии, откуда я родом. Я работал у нее садовником. Это очень важно! Он усмехнулся. — Она учила меня английскому. А тебя как зовут! — Яков Рубинштейн. — А я-а — Марко Санторелли. Мы будем друзьями, поедем в Нью-Йорк вместе и станем богатыми. А почему бы и нет? Яков, рассмеявшись, пожал протянутую Марко руку. — Конечно, почему бы и нет? Ты, действительно, считаешь, что мы станем богатыми? Марко пожал плечами. — Кто знает? Может быть. Я то уж точно беднее не стану. Не смогу. — И я тоже, — улыбнулся Яков. — Я имею в виду и тебя, и меня — нас обоих. Это была фраза, которую Яков слышал от Роско Хайнеса, и он занес ее в свой мысленный словарь английского языка. Он так же, как и Марко, хотел бы гордиться своим английским, но им обоим до этого предстоял долгий путь. Марко смотрел на сестер О'Доннелл, которые прошли совсем рядом от них, стараясь пробиться сквозь толпу к самой корме парохода. «Блондинка, — думал Марко. — Какая красивая. Она напоминает мне… Что? Лилию, может быть… Что-то очень хрупкое, но в то же время и сильное». Джорджи заметила глазевшего на нее грязного итальянца. «Красивый и, вероятно, развратный», — решила она. Джорджи не поняла, почему ее старшая сестра выбрала Америку, и сначала была даже против этой идеи. Но после того, как пароход покинул Квинстаун, Джорджи охватило волнение, связанное с ожидающими ее неожиданностями, и даже ужасные условия третьего класса перестали действовать на ее душевное состояние. Она все больше погружалась в фантазии об Америке. — Я читала, что у них есть горы, выше, чем наши Альпы, — сказала она Бриджит в первый день после отплытия, когда обе они стояли у борта, вглядываясь в океан. — И там есть пустыни, еще более страшные, чем Сахара. Она сделала паузу, чтобы потереть глаза. Бриджит заметила это. — Джорджи, дорогая, перестань, — сказала она. — У тебя от этого краснеют глаза. — Знаю, но они ужасно чешутся. — А ты пользовалась жидкостью для промывания глаз, которую я тебе купила? — Да, но, кажется, она мало помогает. И все-таки, как ты думаешь, Америка большая? — Говорят, что от Нью-Йорка до Калифорнии — три тысячи миль. «Она должна быть достаточно большой, чтобы в ней можно было затеряться», — подумала Бриджит. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Марко вспоминал. — Никогда не произноси в конце английских слов звук «а», — говорила ему английская синьора. — Так говорят только итальяшки, а ты ведь не хочешь, чтобы тебя считали итальяшкой. Ты хочешь быть итальянцем. Ты хочешь гордиться собой. Марко все помнил, но, взволнованный знакомством с Яковом, тут же забыл обо всем. Но теперь, когда он лежал на своей верхней койке трехъярусной каюты в вонючем третьем классе «Кронпринца Фридриха», он мысленно высек себя. «Нельзя говорить: я-а Марка Санторелли, а надо: я Марко Санторелли. О Боже, как все это сложно запомнить. И какая здесь вонь!» Марко вспоминал и другое, более всего нищету. Все девятнадцать лет своей жизни он не знал ничего, кроме бедности в ее худшем виде, беспросветной бедности. Его семья арендовала жалкий участок земли на палимых солнцем каменистых холмах северной Реджо Калабрии, недалеко от Мессианского пролива, отделяющего Италию от Сицилии, подобно Сцилле и Харибде в древнем мифе. Земля являлась частью владений графа ди Луна, богатого землевладельца, чьи предки прибыли из Испании, когда Калабрия входила в Королевство Обеих Сицилий. Марко никогда не видел графа ди Луна, проводившего большую часть времени в Лондоне и Неаполе, но ему хорошо было известно, что управляющий графским имением никогда не забывал день арендной платы. Граф владел и прелестной виллой, выходившей прямо к морю. Виллой д'Оро. Он сдавал ее в зимние месяцы известной английской актрисе мисс Мод Чартериз. Мисс Чартериз, встречавшая графа в высшем свете, обожала средиземноморское солнце в январе и феврале. И именно она, мисс Мод Чартериз, и побудила Марко покинуть Италию. Марко был очень способным. Еще ребенком он упросил местного священника, дона Поличчи, и тот согласился научить его читать и писать, поскольку в бедном районе не было ни только обычной школы, но даже и церковной. Знание грамоты поставило Марко в положение несколько отличное от его семьи. Его родители, два брата и три сестры сначала подозрительно относились к его занятиям. Но Марко никогда не отлынивал от работы по хозяйству, тяжелой до боли в спине, и постепенно подозрительность его родных уступила место гордости за его стремление стать чуть выше других. Они думали, что, может, Марко и удастся сделать свою жизнь иною. Два года тому назад он услышал, что англичанка ищет человека для работы в саду на Вилле д'Оро. Что-то подсказало ему, что знакомство с синьорой Чартериз может оказаться полезным. Он попросил эту работу. Мисс Чартериз, которая в свои тридцать семь была далеко не невосприимчива к мужской красоте, бросила всего один взгляд на калабрийского Адониса и тут же взяла его на работу. Марко прекрасно сознавал, что интерес к нему красивой дамы, которая была намного старше его, был отнюдь не святой. Он гордился своей красивой внешностью, и время от времени в нем проявлялась чисто южноитальянская мужская манера распускать павлиний хвост. С другой стороны, какие бы планы ни строила мисс Мод, в первый год она ничего не предпринимала для сближения с ним. Разумеется, и он тоже. Она имела любовников: вилла часто была полна гостей, включая нескольких томных молодых людей из Лондона, которые, как предполагал Марко, делили с актрисой постель. Мисс Чартериз всегда оставалась леди, и при этом очень элегантной леди. На вилле никогда не было никаких оргий, никакого пьянства, по крайней мере, ничего такого, что было бы заметно для Марко. Были длинные ленивые обеды на террасе, выходившей к морю. Было море и солнечные ванны на маленьком кусочке прибрежной полосы, спускавшейся от виллы к морю, но ничего нарушавшего правила приличия: даже мужчины надевали верхнюю часть к своим купальным костюмам. /Марко, чье тело всегда было покрыто загаром от работы под жгучим калабрийским солнцем, приходил в восторг от того, как англичане с их молочно-белой кожей обожали жариться на солнце. В один из февральских дней, более года тому назад, когда Марко перетаскивал на новое место тяжелый горшок с красивой геранью, его хозяйка, читавшая на террасе журнал, произнесла на великолепном итальянском: — Марко, ты не хотел бы выучить английский? Молодой садовник поставил горшок, выпрямился и посмотрел на очаровательную актрису. Стояла теплая безоблачная погода. Желтая шляпа с широкими полями прекрасно гармонировала со свободным шифоновым летним нарядом мисс Мод. Она была светлой блондинкой, с ярко выраженной чисто английской внешностью и очень тоненькой — результат усиленной диеты — фигуркой, что в глазах Марко не было особенно привлекательным. Марко имел крестьянскую склонность к крепким женщинам. Синьоре, по его мнению, следовало бы немного поправиться. — Не знаю, синьора, — ответил он. — Я никогда об этом не думал. — Это может тебе когда-нибудь пригодиться. Меня удивило то, что ты, кажется, не лишен амбиций. Если бы ты знал английский, ты мог бы получить работу в одном из туристских отелей на севере. Английский — отвратительный язык, но ты сможешь зарабатывать деньги. Не такие, какие я плачу тебе, как садовнику. — Синьора предлагает научить меня английскому? — спросил Марко. — Я предлагаю купить тебе английскую грамматику, если тебя это интересует. Подумай об этом. У тебя великолепная мускулатура, потому что ты ее развиваешь. Но наш мозг подобен мускулатуре, и если его не тренировать, он не будет развиваться. Марко задумался над ее словами. Он не очень представлял, каковы были истинные побуждения синьоры, но его инстинкт подсказывал ему, что изучение английского может, действительно, принести ему пользу, а немного упражнений для его мозгов совсем не помешает. На следующий день он принял ее предложение. В Реджо Калабрии она купила ему английскую грамматику, и по ночам, сидя недалеко от их маленькой хижины, чтобы светом фонарика не разбудить спавших родителей, братьев и сестер, Марко начал изучать правила английского языка. Это казалось ему очень трудным, но он и не предполагал, что обучение будет легко. Он продолжал работать, и к тому времени, когда синьора вернулась на следующую зиму в свою виллу, Марко знал уже достаточно, чтобы поддерживать с ней беседу. Актриса, казалось, была довольна его успехами и предложила проводить с ним какое-то время, чтобы он мог попрактиковаться в языке. Во время одного из таких занятий на террасе ее виллы она и сказала ему, чтобы он не прибавлял в конце английских слов звук «а», потому что это звучит, как «у итальяшки». Почти ежедневно в течение двух месяцев Марко продолжал свои занятия английским. А в конце февраля, во время последнего урока он, наконец, выяснил, что скрывалось за проявляемым к нему интересом. — Как тебе известно, Марко, — сказала мисс Мод, доставая очередную сигарету, которых выкуривала за день слишком много, — завтра я возвращаюсь в Лондон. Мистер Моэм предложил мне главную роль в его новой пьесе «Леди Фредерикс», речь в которой идет о любовном романе между женщиной средних лет и молодым юношей. Она чуть улыбнулась, а Марко почувствовал некоторую неловкость. — Если пьеса будет иметь успех, я поеду с ней в турне, может быть, даже в Нью-Йорк. В Англии же, недалеко от Лондона, рядом с Кливлендом, у меня есть дом с небольшим, но очень хорошеньким садиком. Ты ведь знаешь, как я неравнодушна к цветам. Конечно, английский климат не имеет ничего общего с климатом Калабрии, но мне так нравится то, что ты сделал здесь, что я хотела спросить тебя: не захочешь ли ты поехать в Англию и поработать у меня там? Я оплачу все твои расходы на дорогу и буду платить тебе сто фунтов в год, а это, поверь мне, весьма приличная плата. Недалеко от дома есть небольшой очаровательный коттедж, который мог бы стать твоим. А со временем, если ты научишься водить машину, ты смог бы стать и моим шофером, и я купила бы тебе красивую униформу. Мне кажется, актрисе просто необходимо иметь красивого шофера. Это вызывает у людей различные домыслы. Она опять улыбнулась, открыла золотой портсигар, который купила в Париже, и достала сигарету. — Как ты думаешь, Марко, это смогло бы тебя заинтересовать? Садовник внимательно изучал ее. — Это и есть та причина, по которой синьора хотела, чтобы я изучал английский? — Возможно. — Извините за прямоту, синьора, но будет ли для меня еще какая-нибудь работа, кроме работы садовника и шофера? — спросил он. Она протянула ему зажигалку и взяла в рот сигарету. — Возможно. Марко какое-то время изучал зажигалку, которая стоила больше, чем весь ежегодный доход его отца. Затем он поднялся, чтобы дать прикурить синьоре. Их глаза встретились сквозь дым сигареты. — Мне надо подумать, — сказал он. — Да о чем тут думать? Ты ведь знаешь, что здесь, в Калабрии, для тебя ничего нет. Ничего. Возможно, поскольку ты немного выучил английский, благодаря мне, ты получишь работу официанта или посыльного. Но, скорее всего, ты проведешь остаток своей жизни так, как провел ее твой отец. Хотя у меня такое чувство, что ты ждешь от этой жизни большего. Я и предлагаю тебе это самое «большее». — Синьора хочет, чтобы я стал ее игрушкой, «жиголо», — спокойно произнес он. — Не ее любовником, а просто альфонсом. Синьора очень добра, но у меня есть гордость. Я мужчина, а не игрушка. Она опять выпустила струйку дыма. — О, Боже! Избавь меня, пожалуйста, от этой вашей дурацкой крестьянской морали. Ты очень красивый, Марко. Внешность — это, конечно, не все, но это очень много. Ты будешь просто дураком, если не воспользуешься ею, пока она у тебя есть. Марко встал. — Нет, — сказал он резко. — Вы мне противны. Она смерила его холодным взглядом. — Прекрасно. Ты уволен. — Прекрасно! С меня довольно! Она рассмеялась: — Как благородно! Я думала, ты сообразительный. А в конце концов оказалось, что ты просто тупой итальяшка. Бросив на нее негодующий взгляд, он повернулся и, сойдя с террасы, отправился прямо к себе домой. Но ее слова отдавались в его ушах: «Здесь для тебя ничего нет. Тупой итальяшка». Здесь для тебя ничего нет. Ничего. Именно в эту ночь он и решил уехать в Америку. Но сейчас, когда он лежал на своей койке в отвратительно воняющей каюте третьего класса парохода «Кронпринц Фридрих», он все время возвращался к мысли, не была ли права та синьора, назвавшая его тупым итальяшкой. Быть садовником-шофером-жиголо одной из знаменитейших лондонских актрис, может, и не очень подходящее для мужчины дело, но это все же лучше, чем валяться в этой вонючей дыре. И пренебречь ста фунтами в год! Он не знал, как соотносятся английский фунт и итальянская лира, но ему казалось, что это — огромное количество лир. И за что? За работу в саду, которую он любил, за то, что он будет водить роскошный автомобиль и ублажать красивую женщину? «Кретин ты, Марко, — думал он по-итальянски. — Ты оказался просто олухом». ГЛАВА ПЯТАЯ На второй день после выхода из Квинстауна «Кронпринц Фридрих» попал в жестокий шторм Северной Атлантики. Ураганный ветер нагонял гигантские волны. Некоторые из них достигали пятидесяти футов в длину. И лайнер размером восемьсот футов в длину, один из самых больших в компании «Ллойд — Северная Германия», как игрушка плясал на волнах, бессильный перед зловещей стихией. Хотя перепуганные эмигранты вряд ли использовали глагол «плясал» — для них пароход просто низвергался в водную пучину, и вверх сплошной стеной летели брызги. Затем корабль медленно поднимался на следующую волну, чтобы в тот же момент опять рухнуть вниз. Он вздрагивал, трещал и стонал. Эмигранты, засунутые в свои лишенные воздуха каюты третьего класса, рыдали, стонали и подпрыгивали непроизвольно вверх, пока ужасные страдания от морской болезни не заставляли их бросаться к ведрам, предоставленным в их распоряжение немецкой командой. Размещенные в мужских каютах третьего класса, находившихся в самом низу корабля недалеко от рулевого оборудования, со всеми вытекающими отсюда последствиями, более двухсот двадцати мужчин вынуждены были дышать воздухом, отравленным испарениями краски, которые уже перекрыли испарения тел. Яков Рубинштейн, измученный штормом не меньше, чем постоянно подступающей тошнотой, припал к металлическому ограждению своей койки и стонал от приступов морской болезни. — Выйди наружу, — крикнул ему с верхней койки Марко. — Глотни немного свежего воздуха! Поешь рыбы. Они приготовили сегодня рыбу, она стоит в бачках у дверей. Это хорошо для желудка. — Рыбу? — простонал в ответ Яков. Только одна мысль об этом заставила его выбраться из койки и броситься прямо к ведру. Он дотянулся до ведра как раз в тот момент, когда его начало выворачивать. Затем корабль, казалось, в миллионный раз обрушился в глубины моря. Яков поднялся и направился к двери. Возможно, Марко прав. Может, свежий воздух поможет. Он больше не может выносить это зловоние в каюте. Он направился к находившейся на корме палубе, единственной, которой разрешалось пользоваться пассажирам третьего класса. В тот момент, когда он открыл стальную дверь, под напором второго наката волны корабль накренился на левый борт. Волны стали бить в борт, и корабль, перебрасываемый с волны на волну, попал в бортовую качку. Яков только успел вцепиться в дверь, как волна обрушилась на палубу, чуть не смыв единственного находившегося на ней пассажира. Яков следил, как небольшого роста мужчина, отчаянно цепляясь за борт, старался устоять на ногах, в то время как потоки воды заливали его с ног до головы. В следующий миг корабль задрожал и стал выравнивать курс. Несмотря на опасность, свежий воздух, действительно, приносил какое-то облегчение, и Яков, держась за поручни на корме, выбрался на палубу. Была середина дня, но небо было затянуто темно-серыми клубившимися облаками. Его единственный спутник, выглядевший насмерть перепуганным молодой человек чуть старше двадцати лет, поспешил через палубу к нему, чтобы ухватиться за поручни рядом. Он был очень маленького роста, с простоватым лицом, а его черные волосы, намокшие от брызг морской воды, прилипли к голове. Его дешевое пальто и промокшие насквозь брюки выдали бы в нем пассажира третьего класса, даже если бы он не находился на кормовой палубе. Он сказал Якову что-то по-чешски, который немного похож на русский, и Яков с трудом понял его слова: — Меня чуть не смыло. — Я видел, — ответил Яков по-русски. — Здесь опасно. — Знаю, но все же здесь лучше, чем в третьем классе. А вас как зовут? — Яков Рубинштейн. — А я Томас Беничек. — Вы из Богемии? — Да. Из небольшой деревни в тридцати верстах от Праги. Думаете, наш корабль все же доберется до Нью-Йорка? — неуверенно спросил он. — Если не доберется, нам не придется беспокоиться о том, как пройти через Эллис Айленд. — А вас кто-нибудь встречает? — Нет. А вас? Маленький чех кивнул: — Мой кузен. Он уехал в Нью-Йорк шесть лет тому назад и работает на заводе по переработке мяса. Теперь он говорит по-английски, и в этом мне повезло, потому что я не знаю ни одного слова. Нет, конечно, я понимаю, когда говорят «Нью-Йорк», или могу сказать «да» и «нет», но это и все. И если… Он хотел сказать что-то еще, когда корабль затрещал и вновь рухнул в бездну океана, выбросив на палубу такой водяной столб, что он прокатился через все надстройки и вымыл вновь кормовую палубу. Маленький Томас Беничек вздрогнул. — Мне страшно, — непроизвольно вырвалось у него. Услышав эти слова, Яков почему-то почувствовал облегчение. На самом деле страх овладел всеми четыреста семью пассажирами третьего класса этого огромного германского лайнера. Страх перед разыгравшимся штормом. Всю ночь и весь третий день пути он бушевал на море, но постепенно начал терять силу. И по мере того, как ветер и волны утихали, несчастные мужчины, женщины и дети начали чистить свои каюты третьего класса и забрасывать кое-какую пищу себе в желудки. На четвертый день установилась прекрасная погода: океан едва перекатывал волны, так что пассажиры третьего класса могли собираться на кормовой палубе и наслаждаться умеренно теплыми лучами солнца. И хотя настроение несколько поднялось, страх еще заполнял их души: теперь это был страх перед Эллис Айлендом и перед тем, что ожидает их в Америке. Ирландские эмигранты, вроде сестер О'Доннелл, были счастливчиками, потому что для них не существовало языковых проблем. Большинство же, за малым исключением, таким как Яков и Марко, которым в результате необычно сложившихся обстоятельств удалось все же получить кое-какое знание языка, должны были начать новую жизнь в стране, языка которой они совершенно не знали. У некоторых из них уже были в Америке знакомые, которые обещали встретить их на Эллис Айленд и выступить в качестве поручителя в Новом Свете. Но многие, подобно Якову, не знали в Америке никого, и по лайнеру бродили слухи, что те, кто не имеет поручителей в Америке, будут отправлены обратно. Циркулировали и другие слухи, порождаемые нервозностью и отсутствием информации. Говорили, что медицинское обследование очень придирчивое: что могут отказать из-за косоглазия или обычной бородавки. Шептали, что отправят в Европу и тех, кто не сможет решить сложную математическую задачу. Говорили также, что нужно дать взятку чиновникам, чтобы получить разрешение на въезд. Несмотря на то, что ни один из этих слухов не соответствовал действительности, это нисколько не снижало их воздействия на встревоженных пассажиров третьего класса, поскольку власть неведения может быть ужасающей. И, хотя кое-кто пытался поднять себе настроение, распевая крестьянские песни и приплясывая, большинство пассажиров этого класса оставались молчаливыми и мрачными. Уехать в Америку — было их самым сильным желанием, заставившим обрубить корни их прежней жизни. И одной только мысли, что по злому умыслу какого-нибудь инспектора, когда они будут уже у цели, их смогут отослать обратно, было достаточно, чтобы вселить в них страх и отчаяние. До Эллис Айленд оставалось еще два дня, и для многих из них он уже начал принимать устрашающие очертания, будто им предстояла встреча с возможным палачом. Приятная мелодия из «Веселой вдовы» Легара доносилась с палубы первого класса, где сто шестьдесят четыре пассажира развлекались за чаем под оркестр из Палм Корт. Яков, облокотившийся на перила рядом с Марко, разглядывал нарядную даму из первого класса, стоявшую на прогулочной палубе. Она тоже смотрела на него и на других пассажиров третьего класса. «Какая красивая музыка», — думал он. Яков, получивший культуру и образование в Городне, никогда не слышал прекрасной музыки «Веселой вдовы», которая с невероятным успехом обошла все столицы Европы. А какие роскошные наряды! Мир богатых, казалось, был такой близкий и в то же время такой недосягаемо далекий для эмигрантов, он блистал, подобно волшебным фонарикам на рождественской елке. «Я могу писать музыку, такую же красивую, — Думал он. — И в один прекрасный день я напишу, когда-нибудь…» На этой мысли он оборвал себя. Он не смел даже мечтать о первом классе. Тем не менее, эта мысль все возвращалась и возвращалась к нему. Взгляды же Марко были обращены на сестер О'Доннелл. Он не мог оторвать от них глаз. — Давай пойдем поговорим с ними, — предложил он Якову, потянув его за локоть. Яков с трудом освободился от своих мечтаний: — С кем? — Да с этими двумя ирландскими девушками. Они самые красивые… «Ты не должен говорить в конце слов звук «а», — возникло в его сознании. — Они самые красивые женщины на этом пароходе, особенно блондинка. Яков посмотрел на девушек, стоявших у противоположного борта парохода и тоже слушавших «Веселую вдову». Эта необыкновенно красивая музыка захватила всех пассажиров третьего класса. Все стояли и слушали. «Власть музыки», — размышлял Яков. Но его не надо было уговаривать подойти к сестрам О'Доннелл. И оба эмигранта, ни один из которых не брился с тех пор, как начался шторм, и чья одежда имела уже весьма потрепанный вид, стали прокладывать себе дорогу через толпу, направляясь к Бриджит и Джорджи. — Добрый вечер, — начал Марко. — Т-ш-ш-ш! Бриджит взглядом дала понять, что это из-за музыки, и Марко стал ожидать. Когда оркестр перешел на фокстрот, он сделал новую попытку. — Меня зовут Марко Санторелли, а это мой друг Яков Рубинштейн. Как дела? Он приподнял свою видавшую виды шляпу, схватил руку Бриджит и сжал ее с такой силой, что обе девушки вместе рассмеялись. — Что смешного? — спросил несколько задетый Марко. — Ничего, — ответила Бриджит, еще громче разразившись смехом. Марко обменялся с Яковом озадаченным взглядом. — А как вас зовут? — негромко спросил Яков, теперь идя на приступ. — Меня зовут Джорджина. И… — ею овладел еще больший приступ смеха. — А я — Бриджит О'Доннелл. Обеим сестрам, наконец, удалось справиться с неудержимой веселостью. — Мы видели, как вы поднимались на борт парохода в Квинстауне, — сказал Марко. — Такие симпатичные ирландские леди. Очень красивые. Бриджит опять рассмеялась, а Джорджи постаралась выглядеть серьезно. Эти два потенциальных ухажера, возможно, выглядели неважнецки в своей старой потрепанной одежде, но они несомненно были очень привлекательны. А итальянец! Мать Мария! Просто потрясающий! Последовало неловкое молчание. Марко снова посмотрел наверх, как развлекались в первом классе, где некоторые пассажиры танцевали, а затем опустил глаза на Джорджи: — Моя хорошая знакомая, леди Чартериз, известная актриса, говорит, что этот танец называется ту-степ. Вы умеете танцевать ту-степ? — А вы знакомы с мисс Чартериз? — с недоверием переспросила Бриджит. Марко с важным видом кивнул. — Мы — большие друзья. Она давала мне уроки английского, — сказал он. Девушки обменялись взглядами, как бы говорившими: «Ну, она не слишком хорошо выполнила свою работу». — А откуда вы знаете мисс Чартериз? Тут важности у Марка поубавилось. — Я был садовником у нее, — сказал он и без паузы продолжил: — Потанцуем, а? — Но я не знаю, как… — начала Джорджи. — И я не знаю, — прервал ее Марко и, схватив за руку, начал танцевать. — Мы научимся. Очень быстро! Он начал кружить ее по всей палубе. Другие пассажиры расступились, удивленные, если не ошеломленные тем, что у кого-то в третьем классе могут быть такие крепкие нервы, и они могут вести себя подобно пассажирам первого класса. Яков, пораженный полным отсутствием у Марка стеснительности, наблюдал, как неловко танцевали эти двое. Джорджи несколько раз взвизгнула, когда Марко наступал ей на ногу, а Марко наигранно повторял: — Извините! Извините! Все было очень забавно, но при этом и здорово! Яков повернулся к Бриджит, решив, что, если он продемонстрирует ей и свое знание французского, то это возвысит его в ее глазах. — Voulez-vous danser?[12 - Не желаете ли потанцевать? (фр.)] — спросил он, неловко ей поклонившись. Бриджит опять засмеялась. — Почему бы и нет? — радостно откликнулась она, и они пошли кружиться по палубе в веселом самодеятельном ту-степе. Природное чувство ритма и музыкальность Якова помогли ему быстро освоиться с танцевальными па. Том Беничек наблюдал за ними. Но тут он повернулся к пышнотелой девушке из Литвы и ткнул пальцем сначала в нее, потом в себя. Девушка вспыхнула, вопросительно взглянула на свою стоявшую рядом с ней огромную мамашу, и очень решительно кивнула головой, Том схватил девушку за руку и увлек ее на стихийно возникшую танцплощадку, где он тоже начал кружить ее, не обращая внимания на неодобрительные возгласы ее матери. Постепенно другие эмигранты тоже стали присоединяться к ним. Победив на какое-то время свой страх, несчастные европейцы превратили кормовую палубу в Воксхолл Гарденс и забыли свои волнения вместе с возвращением присущего им в обычных условиях хорошего настроения. Кое-кто из пассажиров первого класса, увидев от души танцующих внизу, вышел на прогулочную палубу понаблюдать за ними. — Уверена, что они пытаются танцевать ту-степ, — воскликнула дородная хозяйка гостиницы с Пятой авеню, которая возвращалась с распродажи антиквариата в Центральной Европе. — Какие великолепные выкрутасы! — А я удивлена, что они вообще могут что-нибудь танцевать кроме польки, — сказала принцесса фон Гогенлоэ, ехавшая из Берлина домой к своему могущественному отцу в Питсбург. Эмигранты продолжали танцевать. — У вас есть друзья в Америке? — спросил Яков свою партнершу. — Вы слишком крепко меня обнимаете, — ответила Бриджит, показав язык принцессе фон Гогенлоэ, которую это ужасно шокировало. — Извините. — Нас встретит наш дядя Кейзи. У него свое дело, связанное с грузовым транспортом, в Бруклине. — А где это — Бруклин? — Не знаю. Где-то в Нью-Йорке. — А что значит «грузовой транспорт»? — Ну, грузовики, так это называется в Штатах. — А что такое «грузовики»? «Господи, святая Мария! Да знает он хоть что-нибудь?» — думала она. — Ну, это такой большой автомобиль. Вы знаете, что такое автомобиль? — Разумеется, — гордо усмехнулся Яков. — Значит, ваш дядя богатый человек? — Да нет, но он с достатком. — Это хорошо. Вы счастливые. А я никого не знаю, — сказал он. — Никого? — Никого, кроме Марко, а теперь и вас. Он опять улыбнулся. «Он, действительно, довольно симпатичный, — подумала Бриджит, — но как от него воняет!» — В один прекрасный день я напишу песню, — негромко сказал Яков. — А, значит, вы — композитор? — Пока нет, но когда-нибудь стану. Когда-нибудь. Бриджит снова показала язык принцессе фон Гогенлоэ. А эмигранты все танцевали. ГЛАВА ШЕСТАЯ На четвертую ночь лайнер опять попал в полосу скверной погоды в районе Кейп Рейса. И хотя шторм на этот раз не был таким свирепым, как предыдущий, для пассажиров третьего класса все было гораздо хуже, потому что капитан приказал закрыть все выходы на палубы, чтобы там никого не было. Капитан узнал, что во время предыдущего шторма то ли по недосмотру, то ли с целью дать возможность пассажирам третьего класса хоть немного глотнуть свежего воздуха, двери на кормовую палубу не были перекрыты. Теперь эмигранты были заперты в своих каютах третьего класса. И опять морская болезнь, и опять полные ведра. Грохот машин и треск корабля были настолько оглушительны, что спать было совершенно невозможно. И поскольку на всю мужскую часть эмигрантов приходилось всего четыре туалета и душа и находились они в другом конце корабля, то немногие из мужчин имели с момента отплытия из Квинстауна возможность помыться или поменять белье. Многие из них вообще не знали, как пользоваться туалетом с системой канализации, а потому справляли нужду в ведро или прямо в штаны, из-за чего запах мочи и экскрементов делал проживание в каюте почти невозможным. Марко, казалось, обладал иммунитетом к морской болезни, но вонь выводила его из себя. А Якову опять было очень плохо; он хотел знать только одно: удастся ли ему пережить еще и эту ночь. Том Беничек всеми своими мыслями был на маленькой ферме отца недалеко от Праги и размышлял о том, не лучше ли было никуда не уезжать, а остаться просто в родной Богемии. Основной едой, которой кормили пассажиров третьего класса, была селедка. Баки с рыбой выставлялись у дверей кают, и пассажиров уверяли, что от морской болезни хорошо помогает селедка. В ответ на неоднократные убеждения Марко Яков наконец согласился съесть одну. Марко принес ему рыбу. Яков откусил кусочек, и его тут же вывернуло прямо на матрас. Воспоминания об этой селедке будут преследовать его всю жизнь. На шестую ночь море успокоилось. Когда «Кронпринц Фридрих» входил в Амброуз Чэннел, Яков и Марко вышли на кормовую палубу и, опершись на поручни, разглядывали сверкающие огни Лонг Айленда. — Америка, — произнес Марко, и в голосе его прозвучало одновременно и благоговение, и удивление. — Мне не верилось, что мы когда-нибудь сюда доберемся. — А что ты собираешься делать? — спросил Яков. — Не знаю. Говорят, здесь есть работа на стройке для итальянцев. Или — камнерезом. Может, мне удастся найти что-нибудь. Я-а… Я сильный. Но мне бы хотелось поработать мозгами. Я не хочу быть тупоголовым итальяшкой. — Что значит «итальяшкой»? — Мисс Чартериз использовала это слово. Это оскорбительное слово для итальянца. — Могу поклясться, что у них есть и такое же оскорбительное слово для понятия «еврей», — сказал Яков, следя за далекими огоньками и завидуя тем, кто жил в этих домах, кто уже стал американцем. — А что ты собираешься делать? — спросил Марко. — Мне дали имя одного человека на Тин Пан Элли, который занимается публикацией музыкальных сочинений, — сказал Яков. — Тин Пан Элли — это такая улица, где живут те, кто сочиняет песни. Я пойду к нему и сыграю ему на пианино. Может, он даст мне работу. — Ты счастливый. — Счастливый? — фыркнул Яков. — Мы ведь стали хорошими друзьями. Ты хочешь, чтобы мы оставались вместе и помогали друг другу? Только мы. Больше никого не берем. Яков улыбнулся. Он уже совсем привязался к этому итальянцу. — Конечно. Мы будем помогать друг другу. Они пожали друг другу руки. После этого Марко рассмеялся и закричал, обращаясь к далеким огням: — Эй, Америка, проснись! Завтра приезжают Марко и Яков! Мы намерены завоевать эту страну и стать очень важными господами! Они рассмеялись оба. Огни сонно подмигивали. Америка в ответ молчала. — Вот она, — сказала по-гречески пожилая женщина на следующее утро. — Она, должно быть просто огромная! — воскликнула девушка-литовка, с которой танцевал Том Беничек. — Это самая большая страна, которую я когда-либо видел, произнес венгр. Все пассажиры собрались на корме парохода. Они смотрели на Статую Свободы. Корабль бросил якорь в Нерроуз, встав на карантин до получения свидетельства, и медики поднялись на борт. Пока они занимались первичным медицинским осмотром пассажиров первого и второго класса, чтобы удостовериться, что на судне нет никакой эпидемии, что нет заразы от каких-нибудь насекомых, что было вряд ли возможно на таком известном лайнере, как «Кронпринц Фридрих», пассажирам третьего класса ничего не оставалось, как ждать и глазеть на Нью-Йорк. Кое-кто из них, глядя на Статую Свободы, плакал. Для большинства это означало, что мечта стала былью. * * * После полудня 23 мая 1907 года «Кронпринц Фридрих» прошел карантин и стал входить в порт Нью-Йорка. Через два часа он пришвартовался у пирса 63 в Норс Ривер, и пассажиры первого и второго класса начали покидать судно. Одновременно один из офицеров и трое членов команды парохода спустились на кормовую палубу и стали раздавать карточки с написанным на них номером 12. — Вам следует приколоть карточки к пальто! — кричал в мегафон офицер по-английски, несмотря на то, что три четверти слушателей его не понимали. — Эту ночь вы остаетесь на борту судна, а завтра утром вас перевезут на Эллис Айленд. В Иммиграционном Центре вы будете оставаться все вместе и вместе должны будете пройти инспекторов. Свой багаж вы возьмете с собой. Затем он повторил все эту по-немецки, и его поняли еще меньшее число пассажиров. — Минуточку! — закричала Бриджит. — А почему уходят пассажиры первого класса? — Их уже освидетельствовали в карантине, а пассажиры третьего класса должны пройти через Эллис Айленд. — Да это же самая большая несправедливость, — крикнула Бриджит сестре. — Они что, считают, что у нас вши? — И очень много, — прошептала Джорджи. — Я допускаю, что большинство из них грязные, но тем не менее… — Нам следовало ехать вторым классом. Дядя Кейзи прислал нам… — О, Джорджи, успокойся! Однако Бриджит должна была признаться себе, что, возможно, ее младшая сестра была права. Она также начала отдавать себе отчет в том, что ей раньше никогда не приходило в голову: в Америке жарко. Температура доходила до 80 градусов по Фаренгейту. В Дингле, когда столбик термометра поднимался до 70 градусов, это считалось нестерпимой жарой. В восемь часов утра на следующий день появился мехтер, и иммигранты начали спускаться с карточками на лацканах. Они тащили свой скарб. Том Беничек нес перину, которую вручила ему мать. Причина, по которой Том покинул Богемию, была простой — он не только хотел избежать судьбы крестьянина, но и избежать призыва в австро-венгерскую армию. Служба в армии была ужасна, и поэтому семья Тома с болью в сердце согласилась с ним, когда он сказал, что подумывает о том, чтобы уехать в Америку. Его кузен Водя, работавший на заводе по переработке мяса, выслал ему пятьдесят долларов, разъяснив, что, вопреки слухам, чтобы пройти Эллис Айленд, не надо иметь с собой двадцать пять долларов, но деньги могут пригодиться. Поэтому, когда маленький богемец ступил на переполненное судно, он решил, что его шансы пройти через иммиграционные службы ничуть не меньше, чем у других. У Якова все еще оставались сорок долларов из тех денег, что Роско собрал для него у гамбургских проституток, так что несмотря на отсутствие какого-либо багажа, он тоже чувствовал себя довольно уверенно. У Марко был перевязанный веревочкой бумажный пакет, содержимое которого составляло весь его гардероб (одна рубашка и три пары носок), и круг самодельной домашней колбасы. Еще у него были лиры на сумму сорок долларов, оставшиеся от тех денег, которые он получил от Мод Чартериз, поэтому он тоже не видел причины, почему бы Америке не встретить его с распростертыми объятиями. Когда мехтер заполнился, он направился через залив к Эллис Айленд. И уже через несколько минут иммигранты смогли увидеть большой Иммиграционный Центр с четырьмя башнями. Строение стояло низко в воде (изначально это был наносной песчаный остров), и множество паромов и барж были привязаны к нему со стороны водоема. Стоял туман, день обещал быть нежарким. А за островом, в отдалении, мерцали доки Нью-Джерси. Ни один человек не произнес ни слова. Но каждый знал, что это будет один из самых важных дней в его жизни. ЧАСТЬ ВТОРАЯ НОВЫЙ СВЕТ ГЛАВА СЕДЬМАЯ Пассажиры с «Кронпринца Фридриха» были построены в четыре ряда под навесом, натянутым от входа в Иммиграционный Центр до самого причала. В его тени можно было укрыться от солнечного зноя. Недалеко от очереди расположился с передвижным лотком продавец-еврей, выкрикивавший: — Бананы! Комплексный обед за двадцать пять центов! Сэндвич с ветчиной и банан — за двадцать пять центов! — Что такое «банан»? — спросил Яков у Марко. — Банан? Ты никогда не видел банан? — Нет. — Это такой фрукт. Очень вкусный. Послушай! Я куплю тебе один. Эй, ты! Два банана. Ты берешь лиры? — Конечно, — ответил продавец. — Я беру любые деньги. Состоялась передача денег и бананов из рук в руки, и Марко вручил Якову один. — Он сладкий, вкусный. Вот увидишь, — уговаривал он. Яков уставился на экзотический фрукт. Он так сильно проголодался со времени своей морской болезни, что раньше, чем Марко успел проинструктировать его относительно высокого искусства поедания бананов, он откусил у него макушку целиком, вместе с коркой. — Нет, нет, кретин! Его надо сначала очистить. Смотри… Вот так. Яков, красный от смущения, вынул банан изо рта и стал смотреть, как Марко чистит фрукт. Разделавшись с бананом, Яков сказал: — Очень вкусно. Спасибо. — Наша первая еда в Америке, — торжествующе усмехнулся Марко. Очередь медленно продвигалась. Внутри Иммиграционного Центра длинная очередь тянулась вверх по центральной лестнице к Главному залу. Просторное помещение в двести футов длиной и сто футов шириной, с высотой потолка в пятьдесят шесть футов являлось главным регистрационным и контрольным пунктом на острове. В цокольном этаже разместились багажное отделение, железнодорожные кассы, продовольственные палатки и прилавки, а также пункты обмена валюты. Чиновники иммиграционной службы в темной униформе пугали многих иммигрантов, ошибочно принимавших их за армейских офицеров — а для большинства европейцев любой офицер армии представлял собой потенциальную угрозу. Вокруг суетились сестры милосердия и другие служащие. День был очень напряженным. Ожидалось прибытие более четырех тысяч иммигрантов. Поток иммигрантов из Европы достиг своего пика, и, казалось, пароходам из Гамбурга, Ливерпуля, Пирея и Неаполя не будет конца. Целых два долгих часа терзаний ушло у Бриджит и Джорджи, чтобы добраться всего лишь до нижних ступенек лестницы. Когда же они их достигли, то услышали доносившиеся сверху громкие крики. — Это, наверно, проверяют глаза, — нервно заметила Джорджи. — Я слышала, что они оттягивают верхнее веко обычным крючком для застежки. — Это еще зачем? — А кто знает? Бог мой, ты же знаешь, как я ненавижу, когда что-либо попадает ко мне в глаз. — Ну, хорошо. Этого просто не может быть. — Это ты так говоришь. * * * Яков и Марко уже почти добрались до самого верха лестницы, и теперь им стало видно огромное, набитое людьми помещение. Оно было разделено стальным барьером на коридоры, которые должны были направлять иммигрантов через запутанную систему пунктов обследования. На самом верху лестницы стояли два врача и внимательно рассматривали проходивших мимо них иммигрантов, стараясь выявить либо очевидное заболевание, либо покалеченных людей, которым на пальто мелом поставят отметку для дальнейшего более детального осмотра. Эта система, хотя, возможно, и несколько жестокая, стала необходимой из-за огромного количества людей, проходивших иммиграционный контроль. В среднем, медицинский осмотр продолжался не более двух минут. Несовершенство его заключалось в том, что многое тут зависело от субъективного подхода: если инспектор замечал сгорбленную спину или отсутствующее выражение лица, он мог тут же завернуть иммигранта, сославшись на обнаруженный у него туберкулез или слабоумие. Но все-таки инспекторы были гуманны: ведь восемьдесят процентов иммигрантов проходили иммиграционный контроль. А большинство из оставшихся двадцати процентов вернулись в Европу с убеждением, что им было отказано только потому, что инспектор в тот день был простужен, или находился в состоянии похмелья, или просто у него было плохое настроение. В этом и заключалось несовершенство системы, выливавшееся в море слез на Эллис Айленде. Когда Марко добрался до самого верха лестницы, он пролез в отдельный отсек. — Вы говорите по-английски? — спросил первый врач. — Да. — Откройте рот. Марко повиновался. Врач осмотрел его зубы. — Сколько будет дважды два? — Четыре. — Проходите. Решив, что это было просто, Марко подошел ко второй команде инспекторов. — Говорите по-английски? — Немного, — ответил Яков. — Я заметил, Вы слегка прихрамываете. У вас что-то не в порядке с ногой? — Нет. Его прошиб пот: рана от казачьей пули уже давно затянулась, но временами она немного побаливала, и он невольно старался беречь ногу. Изо всех дней именно сегодня она болела больше всего. Врач сделал какую-то пометку на его пальто. — Что это значит? — спросил Яков. — Что Вашу ногу следует осмотреть. Сколько будет три и три? — Шесть. Но с моей ногой все в порядке! — Ее должны осмотреть. Проходите. — Но ничего… — Проходите. Яков подчинился. Вот он и попал в калеки. Неужели его могут завернуть обратно? Он не болел ни одного дня в своей жизни, если не считать морской болезни на пароходе. «О, Господи, не могут же они отправить меня обратно в Россию! Не могут?! Через двадцать минут после осмотра глаз с помощью дорожного крючка, который, действительно, причинял боль, Якова послали в одну из комнат Инспекции, расположенных по обеим сторонам Главного зала. По дороге он миновал высокий проволочный забор, за которым содержались те иммигранты, которых пока по разным причинам задержали или окончательно определили к депортации. Многие женщины плакали, и все они выглядели такими несчастными, что Яков окончательно упал духом. «О, Господи, — подумал он, — только не отправляй меня обратно! Пожалуйста». Он вошел в небольшую, безукоризненно чистую комнату, заполненную медицинским оборудованием. Симпатичный молодой светловолосый доктор посмотрел на пометку мелом на его пальто. — Со мной все в порядке, — выпалил Яков. — Вы же видите. Я здоров! — Успокойтесь… — Как я могу успокоиться? Я не могу вернуться в Россию. Они убьют меня! Доктор с удивлением посмотрел на него, и Яков сообразил, что ему лучше помолчать. — Почему? — Они убивают всех евреев, — ответил он сразу. — Русские ненавидят евреев. — Да, я слышал об этом. Спустите, пожалуйста, штаны, — сказал врач. — Что? — Ваши штаны. Спустите их. Нервничая, Яков повиновался. Врач наклонился, чтобы осмотреть пулевую рану. — Что это? — Спросил он. — В меня попали из ружья. Несчастный случай на охоте, — ответил Яков. Врач испытующе посмотрел на него. — На охоте? Рану лечил врач? — Нет. То есть. Да! С ней все в порядке. Честно! Никаких проблем! Я здоров и буду хорошим американцем. Вы же видите, — проговорил он. Врач выпрямился. — Ну, хорошо. Натяните штаны. А что было на самом деле? — спросил он. Яков быстро надел штаны. — Я говорю правду. Несчастный случай на охоте в России. Я здоров. Смотрите! Потрогайте мускулы. Силен! Здоров! Видите? — быстро произнес он. Яков был настолько во власти дурных предчувствий, что доктор Карл Траверс чуть не рассмеялся. — Да, да. Я считаю вас здоровым, — сказал он. — И добро пожаловать в Америку. Но хочу направить Вас на дезинфекцию, чтобы избавить от вшей. Он сделал какую-то пометку мелом на его пальто. — Идите обратно в приемную. Яков смотрел на него. — Вы хотите сказать, что я прошел? — Совершенно верно. Но у меня странное чувство, что охотились именно на вас. Тем не менее, вы прошли, — сказал Траверс. Яков выскочил из комнаты, не веря своим ушам. Джорджи застонала, когда врач поднес одежный крючок к ее правому глазу. — Расслабьтесь, — мягко проговорил он. — Я не сделаю вам больно. — Расслабиться? Когда вы, может, собираетесь выдрать мне глаза? — Я не сделаю вам больно. Она вся была напряжена. Одежным крючком он поднял веко до отказа вверх. Это причинило ей боль и напугало ее. Затем все повторилось с левым глазом. Когда он закончил, он сделал пометку мелом на ее рукаве и указал на комнату, из которой выскочил Яков. — Вам следует показаться доктору Траверсу. — А в чем дело? — спросила Джорджи. — Боюсь, у вас трахома. Джорджи взглянула на стоявшую за ней Бриджит, и опять обратилась к врачу: — А что такое трахома? — Вам все объяснит доктор Траверс. Проходите, пожалуйста, — сказал он. — Бриди, ты пойдешь со мной? — Ну, конечно, дорогая. А пока не волнуйся. — Проходите, пожалуйста. Пятью минутами позже доктор Траверс закончил обследование ее глаз. — Боюсь, у меня плохие новости для вас, мисс… — О'Доннелл. Джорджина О'Доннелл. Доктор, что такое трахома? Я никогда о ней даже не слышала. — Это болезнь глаз, одна из форм конъюнктивита. Если ее не лечить, она может привести к слепоте. Джорджи прижала обе руки ко рту. — Слепоте? — прошептала она. — К сожалению, это одна из тех болезней, при которых иммигрант автоматически получает отказ. Боюсь, вы не сможете попасть в Америку. — О, Боже, милостивый! Она залилась слезами. Бриджит, поспешив к ней, сжала ее в объятиях. — Джорджи, дорогая, не волнуйся. Это какая-то ошибка. Этот так называемый доктор просто не отдает себе отчета в том, что он делает. Вы просто злодей! — выпалила она Траверсу прямо в лицо. — Неужели у Вас нет сердца? Вы напугали мою сестру до потери сознания. — Мне очень жаль, но… — Вы все это состряпали. Трахома! Кто когда-нибудь слышал о таких глупостях? Джорджи, милая, не волнуйся. Мы все равно тебя проведем. — Боюсь, это вам не удастся, мисс, — твердо произнес врач. — Иммиграционные службы не допускают страдающих трахомой в Соединенные Штаты. — Но она вовсе не больна. С ее глазами ничего не случилось. — Случилось. — Это Вы так считаете! А как насчет всех тех дам и джентльменов в первом классе? Они уже в Америке, и вы не станете уверять меня, что ни один из них не болен этой самой… Как Вы ее назвали? Трахомой. Ручаюсь, что у половины из них сифилис! Она дошла почти до исступления. — Их проверяли в карантине… — Да, конечно. И вы будете уверять меня, что им тоже лезли одежным крючком в глаза? Я не вчера родилась. — Послушайте, я представляю, что вы чувствуете, но кричать на меня бесполезно. Вам надо посмотреть правде в глаза и осознать, что вашей сестре придется уехать обратно в Ирландию. А до того времени, когда будет оформлен ее билет на пароход, мы вынуждены будем задержать ее здесь, на Эллис Айленд. Сожалею, но таковы правила. — Обратно в Ирландию, — рыдала Джорджи, — о Боже мой! — Да вы последний негодяй, — тихо сказала Бриджит доктору и поцеловала Джорджи в щеку. — Все будет в порядке, дорогая. Дядя Кейзи все уладит. Подойдя к двери, чтобы подать знак одному из охранников иммиграционной службы забрать Джорджи в отстойник, он с изумлением ощутил чувство вины от пронизавшей его мозг мысли. Карл был сыном аптекаря одного из отдаленных районов Нью-Йорка, и воспитали его в провинциальной строгости поздней викторианской эпохи. Постоянная работа и непременное продвижение вперед были вбиты в его голову тщеславными родителями. Они платили за его обучение в медицинской школе, а Карл отплатил им невероятно напряженным трудом. Он был хорошим врачом и двигался вверх по служебной лестнице. Три года на Эллис Айленд, и о нем уже говорят как о следующем руководителе медицинских экспертов. Пользовавшийся популярностью, имевший почти праведный образ жизни, обладавший приятной внешностью, Карл был похож на героя бульварного романа Меррвела. Но сам Карл считал, что у него есть серьезный, даже трагический изъян — это явная, в добрых старых традициях, вполне американская страсть. Он постоянно думал о женщинах. Нью-Йорк просто трещал по швам от наплыва соблазнов и наводнения «пожирательниц мужчин», как звали проституток. Карл избегал проституток из боязни подцепить венерическую болезнь — из собственной медицинской практики ему было хорошо известно, что творит сифилис — а найти чистую женщину, которая смогла бы удовлетворить его страсть, было нелегко даже в Нью-Йорке, а потому личная жизнь Карла сопровождалась постоянным сексуальным голодом. И одновременно с сочувствием по отношению к Джорджи О'Доннелл, сверхсоблазнительная мысль пришла к нему в голову: почему бы не вступить в связь с одной из красавиц-сестер — он забудет подать рапорт о трахоме в обмен на… Он подал знак охраннику, чтобы тот зашел к нему в кабинет, но при этом подумал, что если кто и заслуживает депортации с Эллис Айленд, то это он сам. Но, Господи, как бы он хотел лечь в постель с этой Джорджи! Или с ее роскошной темпераментной сестрой. «Дайте мне ваших уставших, ваших бедных…»[13 - Надпись на статуе Свободы.] — подумал он. ГЛАВА ВОСЬМАЯ В дальнем конце Главного зала за несколькими столиками сидели те, кого одни называли инспекторами, а другие — комиссарами. Но независимо от того, как их величали, Марко знал, что за ними последнее слово. Среди запутанных историй и слухов, ходивших на «Кронпринце Фридрихе», был один достоверный: если скажешь, что у тебя есть работа в Нью-Йорке, тебя определят как «сезонного рабочего» и отправят в Европу после того, как работа будет окончена; если же скажешь, что у тебя нет работы, могут завернуть сразу на том основании, что ты можешь стать обузой для общества. И, конечно, самое главное — это иметь поручителя, которого у Марко не было. «А я навру, — подумал он, нервничая, когда оказался перед столом лицом к лицу с инспектором. — Я прошел весь этот путь. Они не могут вернуть меня обратно. Я навру». — Ваше имя? — Марко Санторелли. — Вы понимаете по-английски? — Да, очень хорошо. Очень хорошо, — уверенно проговорил Марко. — У вас есть поручитель? — Да, и работа. — Кто ваш поручитель? Марко слегка расправил плечи, будто желая добавить важности своему заявлению. — Это известная английская актриса, мисс Мод Чартериз. В Италии я был у нее садовником. И она обещала мне работу садовника здесь, в Америке. Инспектор, узколицый мужчина в черном костюме, удивленно смотрел на него. — Вы работали у мисс Чартериз? — спросил он. — Да, я был ее садовником. Восхитительная леди. Знаменитая актриса, — проговорил Марко. — Да, конечно. Мне приходилось видеть ее три года тому назад, когда она играла «Леди Макбет» здесь, в Нью-Йорке. Она удивительная актриса. Потрясающая! — Восхитительная леди, — повторил Марко с некоторым самодовольством, будто желая подчеркнуть, что он действительно знал эту знаменитость, что давало ему некоторое преимущество перед инспектором. — Я читал, — продолжал инспектор, который, определенно, был страстным поклонником театра и находил Марко куда более интересным собеседником, чем тысячи других надоевших ему безликих эмигрантов, — что она подготовила в Лондоне спектакль «Леди Фредерикс» и привезет его сюда, но я и не представлял, что она собирается обосноваться в Америке. — Обосноваться? — спросил Марко, смущенный. — Ну вы же сказали, что она наняла вас садовником. Я полагаю, раз у нее будет садовник, она хочет иметь здесь сад? — Она покупает большую ферму, — быстро проговорил Марко, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. — А где? Он неловко хмыкнул. Его знание географии Америки равнялись нулю. — На пятой авеню, — брякнул он. Это было единственное место, которое пришло ему в голову, но, взглянув на лицо инспектора, он понял, что его выбор был не очень удачен. — Ферму на Пятой авеню? Это интересное место для поместья. А какие злаки она собирается там выращивать? Люцерну? — спросил инспектор. — Герани, — ответил Марко, может, слишком поспешно. — Она — красивая дама и любит герани. Я выращивал для нее герани в Италии. Крупные красивые красные герани. Мы вырастим такие же в Америке. Марко повезло — инспектор был в хорошем расположении духа. Кроме того, дикость и абсурдность рассказанной итальянцем истории немного развлекла его. — Добро пожаловать в Америку, — сухо сказал он, ставя штамп в бумагах Марко. — И желаю успеха с вашей фермой на Пятой авеню. Можете пройти дезинфекцию от вшей. Марко не отдавал себе в этом отчета, но его впустили в Америку по случайному стечению обстоятельств, точно так же, как по случайному же стечению обстоятельств многим менее удачливым иммигрантам отказывали в этом. Хотя, возможно, в очистке иммигрантов от вшей и была необходимость, но сама по себе процедура была крайне унизительной. Заключенные, как в котел, в маленькую комнатку, Марко, Яков и еще десяток других мужчин разделись, передали свою потрепанную одежду в окошко работнику, который должен был уничтожить насекомых. Затем другой работник обрабатывал специальным составом их собственные тела и направлял мужчин в душ. Яков, который страдал от грязи и вони третьего класса, испытывал благодарность за предоставленную ему возможность помыться и поэтому не восставал против унизительности очистки от вшей и отвратительного запаха дезинфицирующего средства. Кроме того, его мысли витали где-то высоко. Перспектива получить работу на Тин Пан Элли — хотя бы и призрачная — вполне удовлетворила того же инспектора — любителя театра, который пропустил Марко. Оба молодых человека получили разрешение на въезд. Помытые, одетые и очищенные от вшей, они прошли огороженным металлической проволокой коридором на первый этаж взять билеты через залив на Манхэттен. Ими владела лишь одна мысль — Золотые ворота открылись, и они проскользнули в них. У Води Беничека, двадцативосьмилетнего кузена Тома Беничека, который был поручителем маленького Тома при въезде в Америку, были плохие новости для своего кузена. Но, ожидая в большой комнате цокольного этажа Иммиграционного Центра с десятком других поручителей, Води решил, что не будет сразу все выкладывать. У маленького Тома, возможно, была трудная дорога, да к тому же это его первый день в Америке. Надо дать мальчику время освоиться… Тут он увидел его, шедшего по коридору из Главного зала с сумкой на плече. Охранник предупредил поручителей, чтобы они не махали своим родственникам, пока иммигранты не опознают их. Такого рода небольшие игры разыгрывались, чтобы удостовериться, что иммигранты не выдумали своих поручителей. Поэтому Водя ждал, пока Том показывал свои бумаги охранникам, а затем указал на него. Оба кузена пробились через толпу и обнялись, посмеиваясь. Том даже немного прослезился. — С приездом, с приездом, — повторял Водя по-чешски. — Я так рад, что я здесь! — ответил Том. — Так рад… Они вышли вместе и направились в сторону Манхэттена. Ирландец Кейзи О'Доннелл, иммигрировавший в Америку вместе со своей невестой Кетлин в 1894 году, приехал в Нью-Йорк, когда ему был двадцать один год. Большой, сильный, с приятной наружностью и обходительный, он попал в полицию, пополнявшуюся в основном ирландцами, и очень скоро завоевал уважение. У него в запасе был ряд грубых шуток, и он мог перепить большинство своих друзей. Он сумел завязать целый ряд полезных знакомств и даже почти приятельских отношений среди полицейских. Однако, у Кейзи не было намерения оставаться всю жизнь полицейским. Он, как и большинство других, просто потерял голову от новой игрушки богатых — автомобилей. Но у него хватило ума разглядеть коммерческие возможности сводного брата легкового автомобиля — грузовика. Успешно вложив деньги в ряд предприятий, он получил достаточную сумму, чтобы приобрести два грузовика. В 1905 году он начал перевозки цыплят с ферм Лонг Айленда и их доставку в Манхэттен. Несмотря на плохие дороги и частые поломки, у него появилась возможность осуществлять перевозки быстрее, чем его конкуренты на гужевом транспорте, и за два года он так преуспел, что его парк увеличился до десяти грузовиков и многократно выросли доходы. Теперь Кейзи превратился в преуспевающего американского бизнесмена и занимающего прочное положение члена Ирландской политической общины, которая имела большой вес в Нью-Йорке. Циник по природе, Кейзи не питал иллюзий относительно того, как делались дела в Нью-Йорке. Человек десять — большинство из них неизвестно широкой публике — контролировали город, и чтобы начать в Нью-Йорке какое-нибудь большое дело, следовало каким-то образом получить их согласие. Реформаторы, еще сорок лет назад пытавшиеся очистить город от подобных явлений, называли это коррупцией. Кейзи же считал, что эта форма управления была единственной, при которой город таких размеров, как Нью-Йорк, мог функционировать. Во всяком случае, если это и называлось коррупцией, тогда, по мнению Кейзи, многое было за нее. Именно сейчас, когда он стоял в зале Эллис Айленд, окруженный ничего (по его мнению) не стоящими людьми, и ждал появления своих двух племянниц, Кейзи О'Доннелл пребывал в мрачном расположении духа. Он был важным человеком, с прочным положением, а тут его двух родных племянниц пропускают через Элли Айленд, будто они были грязными итальяшками или словаками!.. Наконец, он заметил Бриджит. Он узнал ее по фотографии, которую она ему прислала. И даже при том, что она выглядела чем-то расстроенной, его поразило, насколько она красива. Она, в свою очередь, также узнала его по присланной им фотографии, но при этом он так выделялся в своем щегольском белом костюме и шляпе, что она вряд ли смогла бы не узнать его в этой бедно одетой толпе поручителей. Да и вообще, Кейзи О'Доннела нельзя было не заметить. В свои тридцать семь он обладал прекрасной чисто ирландской наружностью, подкрепленной сорока фунтами лишнего веса. Он был известен своими рыжими волосами, румяным лицом и большой бородавкой на левой стороне подбородка. После того, как охранник проверил ее бумаги, Бриджит поспешила к своему дяде, изо всех сил желая обнять его. — О, дядя Кейзи, благодарение Богу — ты здесь! — сказала она раньше, чем он успел открыть рот для приветствия. — Чертов доктор, совершенно протухший на этой работе, заявил, что у Джорджи болезнь, о которой я вообще никогда не слышала, и они поместили ее в карантин, а теперь и вовсе намерены отправить назад в Ирландию. И все из-за этой грязи. Ты должен что-нибудь сделать! Дядя заморгал глазами. — А что за болезнь? — Трахома или что-то в этом роде. Он сказал, что она может ослепнуть, но я не верю ни одному его слову. Кейзи О'Доннелл с неодобрением проворчал: — Трахома! Боже мой… знаешь, если бы вы плыли вторым классом, как я говорил тебе, вместо того, чтобы ехать в этом чертовом паршивом третьем, вы обе были бы уже у тети в Бруклине. — Знаю, это моя вина. Но ты можешь что-нибудь сделать? Практичный Кейзи стал перебирать в уме свои связи в Иммиграционной службе… Он не знал никого, кто был бы связан с ней напрямую, но Арчи О'Мелли, в чьем ведении были городские доки, мог знать кого-либо, а Арчи был из тех, с кем Кейзи выпивал, и более того — Кейзи был крестным отцом второй дочери Арчи, Маурин… — Да, кое-что я смогу сделать, — буркнул он, взяв у нее чемодан. — Давай, поехали в Бруклин. — Подожди! Я должна сказать Джорджи, она будет беспокоиться… — Ты не можешь вернуться туда сейчас. Подожди, пока я смогу переговорить кое с кем. — Но… — Ты будешь делать то, что скажу я, — в ответ почти закричал он. И Бриджит решила, что ей не следует слишком давить на дядю. Казалось, он вот-вот взорвется. И спокойно, почти кротко она последовала за ним. Гарри Эпштейн закурил сигарету и оглядел Орчард стрит. Гарри всегда можно было найти на Орчард стрит в это время дня. И другие люди его профессии слонялись вокруг причала. Но Гарри знал, что эти «зелененькие», как раз созревшие для его условий, захотят сначала хоть чуть-чуть поглазеть на город. Сначала они уставятся на трамвай, потом на мойщиков окон в многоэтажных домах, потом на тысячи людей, снующих по раскаленным улицам в нижней части Ист Сайда, на коляски и орущих детей, на огни пиротехники и, наконец, на важно прохаживающихся полицейских… И только после того, как они удовлетворят свое любопытство, они «созреют» для Гарри, а Гарри, в свою очередь, будет готов для них. Гарри, которому исполнилось уже двадцать семь, сам был сыном еврея, эмигрировавшего из России, но родился уже в Нью-Йорке. Он был американцем, говорил по-английски и хорошо соображал. Гарри не видел ничего предосудительного в том, чтобы подзаработать на «зелененьких». Его родителей тоже хорошо «поднажали», когда они приехали сюда в 1885 году. «Новички» или «зеленые», как презрительно называли вновь прибывших иммигрантов, для того и были предназначены, чтобы их немного «поднажать». Но для того, чтобы это выглядело пристойно, Гарри называл свою профессию службой. Он приметил двух молодых людей и через толпу направился прямо к ним. Заметить «зеленых» было совсем не трудно. Они всегда выглядели озадаченными и какими-то потерянными. И эти двое были такими же озадаченными и потерянными, как и многие другие, которых он видел в течение многих месяцев. — Добрый день, — произнес он, приподнимая соломенную шляпу и приятно улыбаясь. Вычислив, что тот, что пониже, был из России, он повторил еще раз по-русски: — Добрый день. Относительно второго у него не было уверенности. — Меня зовут Гарри Эпштейн, — продолжил он на идише (для проверки). — Вы, джентльмены, с парохода? — Да, — ответил Яков по-английски. — Вероятно, с «Кронпринца Фридриха»? — спросил Гарри, переходя на английский. Если они знают английский, хотя бы немного, то «общипать» их будет не так-то легко. — Вы ищете комнату? — поинтересовался он, шагая рядом с ними. — И работу? Могу помочь вам найти и то, и другое. У меня одно очень симпатичное местечко на Черри-стрит. Это отсюда недалеко. Очень миленькое и очень дешевое. Понимаете, что означает «дешевое»? — Да, — сказал Яков. — И сколько стоит это «дешевое» местечко? — Три доллара в неделю. С носа. На Манхэттене вы не найдете ничего более подходящего. Хотите посмотреть? — спросил он. Яков взглянул на Марко, тот пожал плечами. — Почему бы и нет? — Хорошо. А другой джентльмен из России? — Италия, — произнес Марко. — Ах, la bella[14 - Прекрасная (ит.)] Италия! С приездом в Америку! А как вас зовут? — Марко Санторелли. — На вид вы очень сильный, Марко. Думаю, что у меня для вас найдется работа. Можно поработать в доках за два доллара в день. Интересует? Ну, разумеется, Вас это интересует! Вы же хотите работать, верно? Вы хотите заработать деньги! Вам повезло, джентльмены — вы встретили Гарри Эпштейна. Я помогу вам заработать деньги! Он швырнул сигарету в сточную канаву, где ее смыло водой вместе с размокшей сигарой и собачьими испражнениями. Запахи города атаковали их со всех сторон: чеснок, кислая капуста, сосиски, конский навоз… а потом, когда Гарри Эпштейн подвел их к крутым ступенькам четырехэтажного дома на Черри-стрит, это стало еще хуже, еще грязнее — запах нищеты и бедности, лестница, пропитанная мочой. Когда они вошли в темный узкий подъезд здания, Марко и Яков в шоке посмотрели друг на друга, а Гарри все продолжал свою болтовню обо всем на свете, будто показывал им Букингемский дворец. — Самое приятное здесь, джентльмены, что все здесь такие же иммигрант, как и вы. Совершенно верно, теперь нам надо подняться по этой лестнице. Так что можете считать это своеобразным частным клубом. Он продолжал болтать без остановки, пока вел их вверх по лестнице, стены которой были обклеены очень старыми обшарпанными бумажными обоями. Дом был построен еще до Гражданской войны, и с тех пор все больше и больше разрушался. На площадке третьего этажа Гарри остановился перед открытой настежь ободранной крашеной дверью. — Вот мы и пришли, джентльмены, — улыбнулся он. — Дом, милый дом. Он толкнул открытую дверь, которая с переливами заскрипела на петлях, и широким жестом пригласил их войти в обшарпанную комнату. В комнате восьми футов шириной и двенадцати футов длиной было одно высокое грязное окно, которое выходило в узкий двор и даже в середине дня едва пропускало несколько скользивших по потолку солнечных лучей. Единственной мебелью были шесть железных коек, на двух из которых сидели одетые в тряпье бородатые мужчины. Они как-то озадаченно заморгали, глядя на вошедших. Комната была накалена и ужасающе воняла. — Это же хуже, чем в третьем классе, — наконец, не выдержал Яков. У Гарри Эпштейна на лице появилась пустая улыбка. — Вы можете себе позволить Уолдорф, — заметил он холодно. — И за это плата вперед за четыре недели. А если вы захотите работать, я беру то, что вы заработаете в первую неделю. Либо берите, либо уходите. Яков и Марко осмотрели крошечную комнату и своих будущих сожителей. Затем они переглянулись. — Вероятно, мы не найдем ничего лучшего за эту цену, — сказал Марко. — Думаю, нам придется взять это, пока не устроимся. По крайней мере, есть крыша над головой. Яков вздохнул и полез в карман, а Марко уже достал доллары, на которые он обменял лиры на Эллис Айленде. — Мы берем, — задумчиво сказал Яков. Гарри Эпштейн протянул руку за деньгами, и как бы между прочим заметил: — Уборная на заднем дворе. Условия, с которым столкнулись Марко и Яков, были ничем не хуже тех, в которые попадали миллионы других иммигрантов, хлынувших в Нью-Йорк. Пройдут годы, пока большинству удастся вырваться из трущоб, и все-таки они, и в их числе Марко и Яков, имели преимущество перед теми, кто окажется в Америке позднее. Американская экономика, несмотря на периоды жестокой депрессии, неуклонно росла, и для тех, кто желал работать, работы было достаточно, хотя и за мизерную плату. Сам приезд в Америку представлялся Марко и Якову каким-то захватывающим приключением, у них кружилась голова от свободы и утопающего в электрических огнях Нью-Йорка, особенно по сравнению с царской Россией и застойным латифундизмом Средиземноморья. И оба они действительно верили, что у них есть шанс сделать что-то необыкновенное, что они могут схватить за хвост жар-птицу или хотя бы вырвать из нее перо. И если жизнь зависит от того, как к ней относиться, то этот всепобеждающий оптимизм можно было считать главным достоинством обоих. И поэтому, хотя они провели ужасную ночь почти без сна в душной, кишащей тараканами, комнате в многоэтажном здании на Черри-стрит, наступившее утро они встретили с воодушевлением. Гарри Эпштейн отвел Марко в доки на Вест Сайд, а Яков отправился в город на завоевание Тин Пан Элли. В те годы театр переживал большие перемены. Два года тому назад был открыт Таймс Тауэр, и престиж нового небоскреба сделал площадь Таймс Сквер респектабельным новым центром театрального района. На Сорок второй улице продолжался бум строительства театральных зданий. Театры, которые все еще рассматривали кино, как что-то не более значимое, чем надоедливых москитов, переживал период своего расцвета, ежегодно предлагая ненасытной публике десятки мелодрам, оперетт, ревю, комедий и водевилей. Среди блиставших «звезд» были такие, как сенсационно красивая Максина Эллиот, которую художник Вистлер называл «Девушкой с полуночными глазами», Минни Мэддерн Фиске, чья манера игры на сцене имела классически сдержанный характер и которая популяризовала Ибсена, и несравненно очаровательная Этель Барримор, чей теплый гортанный голос пытались имитировать потом тысячи однодневных «звезд». Индустрия музыкальных публикаций, если слово «индустрия» в данном случае уместно, также вслед за театрами переместилась с Четырнадцатой улицы в центр города. В это утро, в десять часов Яков вошел в длинное четырехэтажное здание на углу Сорок первой улицы и Восьмой авеню, на трех окнах второго этажа которого были написаны, настойчиво привлекая к себе внимание, слова: КОМПАНИЯ МУЗЫКАЛЬНЫХ ПУБЛИКАЦИЙ ШУЛЬМАНА Он поднялся по деревянной лестнице, прислушиваясь к звучавшим в отдалении нескольким пианино сразу, поскольку в этом здании помещались сразу шесть музыкальных компаний. На верхнюю площадку лестницы выходила дверь с матовым стеклом, на которой тоже была вывеска Шульмана, но уже с небольшим добавлением: «Публикации Шульмана самых популярных песен». Яков отдавал себе отчет в том, что в поношенном пиджаке и рубашке без галстука он вряд ли походил на денди. Тем не менее, если учитывать состояние его финансов, он выглядел не худшим образом. Поскольку в доме, где они жили, не было водопровода и воду можно было накачать только на первом этаже на кухне, этим утром они с Марко спустились в соседнюю парикмахерскую и заказали там две классические услуги — они побрились и постриглись. И теперь, сжимая в руке написанное для него Роско Хайнесом письмо, Яков открыл дверь и вошел в офис. В комнате никого не было, кроме сидевшей за деревянным столом и читавшей «Саттердей Ивнинг Пост» средних лет секретарши. Стол находился за деревянной стойкой, позади него была еще одна дверь с матовым стеклом, сквозь которую доносились звуки игры на пианино. Вдоль стены стояли с полдюжины деревянных стульев, несколько грязных пепельниц и плевательница: стены были увешаны листами бумаги, испещренной нотными знаками, которые должны были давать представление о тех «известных» песнях, которые публикует Абе Шульман. Яков сделал шаг к разделительной стойке. Секретарша в ослепительно белой блузке с подмокшими подмышками отложила газету и посмотрела на него. Над верхней губой у нее чуть наметились усики. — Да? — Я хотел бы повидать мистера Шульмана. Меня прислал Роско Хайнес. У меня есть письмо. Понимаете? Он достал письмо. Хр-р. Секретарша впилась зубами в яблоко и совершенно проигнорировала письмо. — Зачем вам нужно видеть мистера Шульмана? — Я играю на пианино. Пишу хорошие песни. Мистер Роско сказал… Он в испуге остановился, услышав за внутренней дверью офиса высокий голос, переходящий на визг. Он уставился на стеклянную дверь, в то время как секретарша, очевидно, привыкшая к таким крикам, продолжала жевать яблоко. — Мистер Шульман очень занятый человек. О встрече вам надо договориться заранее. Крики достигли своей высшей точки. Дверь отворилась, и толстый вспотевший мужчина с портфелем в руках и выражением ужаса на лице вылетел оттуда. — Я буду преследовать вас в судебном порядке! — кричал тот же голос. — Вы украли у меня эту мелодию. Попробуйте продать эту песню, и я подам на вас в суд! И вы никогда больше не будете работать в шоу-бизнесе! Вон! Убирайтесь вон! Толстого автора песен не нужно было подталкивать. Он летел через приемную, когда в дверях появился странный человек. Абе Шульман был поразительно маленького роста: он едва достигал четырех футов. Крошечное огнедышащее динамо с огромной сигарой в правой руке, на мизинце которой сверкал большой бриллиант сомнительного происхождения. Он попытался схватить почти уже испарившегося автора песен, и тут вынес окончательный приговор: — Между прочим, вы же толстый! Дрожащий песенник выкрикнул ему в ответ уже в дверях: — И вы тоже не Джон Барримор, коротышка! Абе Шульман, охваченный яростью, схватил папку с бумагами со стола секретарши и со всей силой запустил ею в голову автора. Мужчина сделал шаг и скрылся за дверью. Хлоп! Папка с бумагами ударилась о матовое стекло поспешно закрываемой двери, и осколки полетели во все стороны. Секретарша снова спокойно надкусила яблоко, совершенно невозмутимо воспринимая разыгравшуюся сцену. Все это она уже видела и не раз. — Если эта жирная скотина явится снова, — выпалил Абе, глядя на Якова, — вызывайте собак. А это что за тип? — Меня зовут Яков Рубинштейн. Роско Хайнес порекомендовал мне зайти к вам… — Роско Хайнес? А где ты его встретил? Он уехал из страны два года назад. — В гамбургском борделе. — О-ох! — простонала секретарша. — Роско Хайнес — черный мерзавец, — выпалил Абе. — Он должен мне сто пятьдесят баксов. — Он сказал, что вы послушаете мою игру на пианино… — начал Яков. — Мне совершенно не нужны пианисты, — Абе повернулся и пошел к себе в офис, бросив на ходу секретарше: — Рози, соедини меня с Гарри Эрлангером. — Подождите! — в отчаянии закричал Яков, толкнув вертящийся заслон стойки и бросаясь вслед за Шульманом. — Вы должны послушать мою игру на пианино. Вы должны дать мне работу! Крохотный Абе повернулся в дверях и посмотрел на него. — Я никому ничего не должен, — выпалил он. — Я хорошо играю рэгтайм, совсем, как черные. Я пишу замечательные песни… — У меня нет никакой работы! — закричал Абе. — А теперь убирайся! Хлопнув дверью, он проскочил в свой кабинет. Яков остолбенел. Он почему-то считал, что письмо Роско поможет ему добиться хотя бы прослушивания. Теперь в нем закипела злость. Не обращая внимания на визги секретарши Рози, он открыл дверь и ворвался в кабинет. Комната была небольшая, забитая мебелью, с нотами к песням и фотографиями авторов песен, писавших их для Абе Шульмана… А у одной стены стояло видавшее виды разбитое пианино. Абе как раз обходил вокруг своего стола, когда Яков подскочил к нему сзади, поднял и сильно потряс, будто это была курящая сигары кукла. — Я приехал в Америку работать! — вырвалось у него. — Вы должны прослушать мою игру! С этими словами он посадил Абе на пианино, сам пододвинул к пианино стул и начал играть свои вариации на тему «Кленовый лист опал». Абе был настолько ошарашен таким неожиданным поведением, что, глядя на молодого эмигранта с недоумением, лишился дара речи. Какое-то время он слушал молча, после чего к нему вернулась способность говорить. — Ну, ладно, — буркнул он, стараясь перекричать музыку, — ты хочешь работать — я дам тебе работу. Яков перестал играть. — Где? — спросил он с интересом. Абе вынул из бумажника визитную карточку и что-то черкнул на ней. — Мой двоюродный брат — хозяин бара морских деликатесов «Хаф Мун» на Кони Айленд, — он вручил карточку Якову. — Передай ему это. Он даст тебе работу, потому что ты свой. А теперь убирайся, черт возьми! Яков взглянул на карточку. Это не было то, чего он хотел, но это была работа. А где-то в глубине души он полагал, что его музыка произвела на Абе Шульмана большее впечатление, чем тот хотел показать. — Ну, дело сделано, — сказал Кейзи О'Доннелл, выходя на террасу своего бруклинского дома, где его жена Кетлин сидела с Бриджит. — Я разговаривал с Арчи О'Мелли, а он поговорил с кем-то из Иммиграционной службы — он не сказал мне, с кем. Мы отправим Джорджи обратно в Ирландию, где она просто пересядет на пароход, идущий в обратном направлении и вернется в Нью-Йорк вторым классом. Она избежит неприятностей, пройдя карантин во втором классе, и уж во всяком случае даже не увидит Эллис Айленд. Таким образом, через две-три недели она будет уже здесь, дома. — Будем благодарить небо! — воскликнула Бриджит. — Какое облегчение! — Я мог бы добавить, — заметил ее дядя, дымя сигарой, что всего этого не случилось бы, если бы вы последовали моим советам. — Бриджит и так все понимает, — вступилась за нее Кетлин, довольно красивая, но уже поседевшая женщина, прибавлявшая в весе еще быстрее, чем ее муж. — Не надо укорять бедную девочку. Ведь это ее первый день в Америке… — Я ее и не укоряю, — перебил Кейзи, — но это причинило мне массу беспокойства и, кстати, стоило лишних денег. Бриджит, ты знаешь, что твоя тетя Кетлин и я счастливы принять тебя и Джорджи в нашу семью. Более чем счастливы. Твой отец был моим любимым младшим братом, и я считаю вас, девочки, моими собственными дочерьми. Но здесь, у себя в доме, я все держу в своих руках. И поскольку вы будете жить под моей крышей, надеюсь, вы будете меня слушаться. Понятно? Бриджит, сидевшая на обшитой материей софе, чуть резко и несколько подчеркнуто вздернула подбородок. — Это понятно, дядя Кейзи, — сказала она. — И мы признательны за все, что ты сделал для нас. Кейзи уселся в неуклюжее кресло. Дом был большой и удобный, расположенный в уютной части Бруклина, недалеко от Проспект Парк. У Кейзи и Кетлин были деньги, но никакого представления о вкусе. Они покупали все то, что покупали и другие в их нарождавшемся классе. Это и тяжелая дубовая мебель с кожаной обивкой, и темные ковры, застекленные шкафчики, заполненные разноцветной посудой, напольные лампы с затененными абажурами. На стенах висели иллюстрации к Библии, изображавшие женоподобного Христа со слезливыми глазами, способными сделать атеистом самого Папу. «Искусство» религиозного содержания было страстью Кетлин. Она никогда не пропускала мессу. И самой большой гордостью ее жизни (хотя Кейзи и не разделял этого) было то, что их единственный сын Томас учился в семинарии и готовился принять сан священника. — Что касается трахомы, болезни Джорджи, Арчи сказал, что это серьезно. Но мы обратимся здесь, в Нью-Йорке к лучшим в мире врачам, и когда Джорджи вернется, я покажу ее специалисту-глазнику. Так что не стоит слишком печалиться насчет ее возможной слепоты. — Что ж! Не могу и передать тебе, как она была бы рада услышать это, — ответила Бриджит. — Бедная девочка была до смерти перепугана. Ужасный доктор! Я чуть было не решила вернуться обратно на Эллис Айленд и дать ему в самое больное место. — Бриджит! — воскликнула ее тетя, которая только теперь начинала понимать, что ее племянница из Дингла была не совсем той леди, какой она рассчитывала ее увидеть. — Он только делал свою работу, — сказал Кейзи. — Его зовут Карл Траверс, и Арчи сказал, что о нем очень высокого мнения в Иммиграционной службе. Я же могу только добавить, что мы многим обязаны Арчи О'Мелли. У него есть сын, Син, примерно твоего возраста, очень симпатичный молодой человек, который собирается в школу права в Фордхеме. — Я уже сказал Арчи, что вы обе девочки, необыкновенно красивы. Он запомнил это, так что не удивлюсь, если Син О'Мелли, возможно, нанесет нам в скором времени визит. Надеюсь, Бриджит, ты будешь обходиться с ним как следует. И вновь чуть-чуть дернулся подбородок. — Ладно, я не плюну ему в лицо, — сказала она. — Но я слышала, что Соединенные Штаты — это совершенно свободная страна. Надеюсь, ты не рассчитываешь, что одна из нас пойдет к алтарю под звуки вальса с кем угодно только потому, что его отец был твоим другом? Молчание. Кейзи, посасывая сигару, пускал клубы дыма. — Бриджит, у тебя очень милое лицо, но столь же, острый язычок, — сказал он. — Для нас всех было бы лучше, если бы этот твой язычок стал таким же милым, как и твое лицо. Бриджит прикусила язык. Ею овладели смешанные чувства по отношению к дяде. Для ее независимой натуры он был немного занудным и слишком заботился о своем авторитете. Но сейчас было самое главное сделать все возможное для благополучия Джорджи. — А можно передать ей хотя бы словечко? — спросила она. — Я знаю, как она себя чувствует там одна… Кейзи взглянул на свои золотые часы. — Есть паром в половине пятого, — сказал он. — Я поеду на этом пароме и все ей расскажу. Но я не хочу, чтобы туда со мной ехала ты. Мы должны разыграть все почти как шахматную партию, чтобы не возбудить никаких подозрений относительно наших намерений. Если ты побежишь к Траверсу, ты можешь проговориться. Так что оставайся дома и разбери вещи. — Кейзи, ты слишком жесток к девочке, — заступилась Кетлин. — Успокойся, дорогая. Она улыбнулась Бриджит, поднимаясь с софы и протягивая ей руку. — Я отведу тебя наверх и покажу тебе твою комнату. Я поклеила новые обои для тебя и для Джорджи. Я очень надеюсь, что они тебе понравятся. У них красивый рисунок из роз и трилистника. Мне казалось, это сможет напомнить тебе о родителях. — Звучит чудесно, тетя Кетлин, — солгала Бриджит, поднимаясь по лестнице. — Тебе, правда, нравится наш дом? Мы с твоим дядей получали огромное удовольствие, когда обставляли его. Разумеется, Кейзи ворчал насчет счетов, но такой уж он есть, что поделать! А мебель — это самое лучшее, что мог предложить Слоан. Такая солидная, прочная… Надеюсь, что ты полюбишь все это так же, как и мы. Бриджит обняла свою пышущую здоровьем тетушку. Вкус Кетлин не имел особого значения — Бриджит чувствовала, что у нее доброе сердце и что эту женщину она сможет полюбить. — Я знаю, что полюблю, — сказала она. — И то, что я в Бруклине, так волнует! Можете себе представить, я понятия не имела о том, что Бруклин — это часть города Нью-Йорка. Я думала, это другой штат… — Она остановилась, увидев заголовок в лежавшей на столе рядом с дядиным креслом дневной газете. «Джейми, — подумала она. — Господи! Джейми! Они же поклялись, что не причинят ему вреда…» — Что-то не так? — спросила Кетлин. Бриджит отвела глаза от заголовка. «Держись естественно, — приказала себе Бриджит. — Не дай им заметить…» — Да нет, — она выдавила улыбку. — Абсолютно ничего. Тетушка взяла ее за руку и повела через холл к лестнице, болтая о доме и жизни Бруклина вообще. Бриджит делала вид, что слушает, но ее мысли были поглощены увиденным заголовком. ФЕНИИ УБИЛИ ИРЛАНДСКОГО АРИСТОКРАТА! ГРАФ УЭКСФОРД НАЙДЕТ С ПУЛЕЙ В ЗАТЫЛКЕ! — И ты должна непременно полюбить отца Флинна, — продолжала говорить Кетлин, поднимаясь по лестнице. — Это наш священник. Такой приятный молодой человек! Все в приходе св. Джозефа любят его. Он создает фонд в пользу огнеупорного стекла в окнах, и мы с твоим дядей дали на это сто долларов. Бриджит не могла думать об огнеупорном стекле в окнах. Она вспоминала горячие поцелуи Джейми, теплоту его тела. Теперь это тело холодное, застывшее, оно уже встретилось со смертью. — Ты уверена, дорогая, что с тобой все в порядке? — спросила тетя, останавливаясь наверху лестницы и глядя в побледневшее лицо Бриджит. И снова та выдавила улыбку. — О, со мной все в порядке, — солгала Бриджит. На самом деле она была так потрясена и испытывала такой ужас, что физически чувствовала себя совсем больной. Марко весь покрылся потом, толкая наполненную облицовочным камнем тачку по деревянному настилу вверх на леса, где Луиджи Джамми, каменщик с крутым характером, облицовывал фасад здания для офисов на углу Первой авеню и Двадцать пятой улицы. Лучи летнего солнца блестели на его черных волосах, от которого глаза защищал повязанный вокруг лба платок. «Боже, — думал он, — это же хуже, чем Калабрия, хуже, чем работать на земле…» Добравшись до лесов, он стал разгружать тачку, камень за камнем, один тяжелее другого. — Почему они не используют блок? — спросил он каменщика по-итальянски. Луиджи Джамми работал быстро и был немногословен. — Потому что ты дешевле. «Я дешевле, чем стоимость блока?» — размышлял Марко. Это был его первый день на строительстве, работа в доках продолжалась две недели и закончилась дракой с одним из портовых грузчиков, назвавшим его итальяшкой. Марко выиграл бой, но потерял работу. — Эй, пошевеливайся? — рявкнул Джамми. «Это же проклятое рабство! — думал Марко, злясь еще больше. — Хуже Калабрии… Зачем я приехал в эту вонючую страну?» Мышцы у него болели, он стал спускаться обратно вниз за следующим грузом камня. Если он, Марко Санторелли, был дешевле блока, то с Марко Санторелли было не все в порядке. Доктор Овен Титус Мур осматривал кровоизлияние глаза, который к тому же слезился. Он видел угрозу роговой оболочке глаза. — Свет беспокоит ваши глаза? — спросил он Джорджи О'Доннелл. Изящно одетую светловолосую ирландку знобило. За две недели с того момента, когда на Эллис Айленд у нее обнаружили трахому, «страх перед слепотой» обрел для нее совершенно новое значение. — Да, — ответила она. — Я вынуждена была начать носить затемненные очки. И мои глаза постоянно мокнут. — Это слезоточивость. Ваши слезы вызваны инфекцией бактерий. — Бактерии развиваются? — Совершенно верно. Трахома — это инфекционное заболевание. «Знаю, — думала она. — Теперь я знаю!». Возвращение с Эллис Айленд в Ирландию, а затем путешествие обратно в Нью-Йорк вторым классом, было для нее кошмаром полного одиночества. Состояние ее глаз быстро ухудшалось. Дядя принял ее у себя в Америке, что было большим облегчением, но теперь, на ее второй день пребывания в Нью-Йорке, сидя в кабинете доктора Мура, ей понадобилось собраться с духом, чтобы задать вопрос, который преследовал ее с того самого ужасного утра в Иммиграционном центре. — Доктор, — сказала она спокойно. — Я ослепну? Доктор Мур был толстым мужчиной с мягкими манерами. Но он знал, что сладкая ложь позднее вызовет жесточайшую агонию. — Я бы хотел сказать вам, что смогу вас вылечить, — ответил он, — но не могу. У вас, мисс О'Доннелл — сильно прогрессирующий случай. Роговая оболочка ваших глаз уже пострадала от разрушения. — Значит, вы говорите «Да»? — прошептала она. — Да. Мы ничего не можем сделать, чтобы спасти вам зрение, — сказал он. Слепота! Никогда больше не увидеть солнца, весенних цветов, умирающих осенних листьев, лица Бриджит… Стать беспомощной, провести жизнь, держа в руках палку, нащупывая дорогу, знать только одну дорогу вокруг знакомых комнат, не осмеливаясь пройти в ту, которую не знаешь… Не иметь возможности ни понаблюдать за играми, ни почитать книгу или газету… Паническое чувство внутри нее переросло в истерику, как только она представила, что была приговорена к пожизненной тьме. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Яков вышел из кухни в бар зала морских деликатесов «Хаф Мун» на Кони Айленд, держа на плече поднос с восемью порциями ухи из манхэттенских моллюсков для шестого столика. Была половина девятого вечера второй среды сентября 1909 года. Погода все еще стояла теплая, и потому на Кони Айленд всегда было полно народа. И в «Хаф Мун» дел было невпроворот. Все столики были заняты. Большой зал со сводчатым потолком выходил прямо на пляж, легкий морской бриз продувал прокуренный воздух. Клиентами бара была хорошо одетая публика, поскольку Кони Айленд все еще оставался модным местом отдыха, а хорошее качество продуктов моря в баре «Хаф Мун» и великолепное жаркое по-французски привлекло многих богатых людей. — Эй, Рубинштейн, — окликнул хозяин бара Саул Шульман, поманив Якова. Измотанный, вспотевший официант опустил тяжелый поднос на стойку бара. — Да, сэр? — Мой кузен — за столиком двенадцать. Он хочет, чтобы ты его обслужил. Тогда ему не придется давать на чай. «Премного благодарен», — подумал Яков. Он поспешил к столику в зале, бросив взгляд на маленького Абе Шульмана за столиком двенадцать, сидевшего с двумя девицами из шоу, вдвое выше его, и с худощавым молодым человеком. Компания потягивала бутылку рейнского, присланную Саулом. Яков обслужил заказчиков ухи, а затем стал пробираться между тесно стоявшими столиками к двенадцатому. Он работал официантом уже более двух лет, летом в «Хаф Мун», а зимой перебирался в другой ресторан, принадлежавший Саулу Шульману, в Нижнем Манхэттене. Плата была ничтожно мала, а работа изнурительна, но чаевые были неплохие. А самое главное — в этой чужой стране он уже не был чужаком. Он хорошо ориентировался в Нью-Йорке, и если его знание английского еще оставляло желать лучшего, то, по крайней мере, он уже свободно говорил и понимал, чтобы находить выходи из любой ситуации, и сам отмечал, что с каждым днем владел английским все свободнее. Иногда он даже мечтал по-английски, хотя его эротические желания яснее выражались на идише. — Добрый вечер, мистер Шульман, — сказал он. Абе, одетый в нелепый белый костюм, поднял глаза. — А-а! Так это тот тип! — весело проговорил он. Он повернулся к молодому человеку, сидевшему напротив, и проговорил: — Вот это и есть тот парень, о котором я тебе говорил. Два года как с парохода, и пишет для меня песни. Мелодии неплохие, но текст… Он рифмует совершенно невозможные вещи, сочетая слова на английском со словами на идише. Чисто еврейская голова, думающая на идише, пытается писать английские лирические песни! Может себе такое представить! Его зубоскальство прервалось кашлем от сигарного дыма. Яков медленно закипал. — У моих песен — хорошие слова! — не выдержал он. — И мой английский стал намного лучше. Абе пожал плечами. — Он становится лучше. Это я допускаю. Но он все еще грязный. Кое-что у тебя есть, мальчик, хотя, возможно, это и не талант. Эл, позволь тебе представить нового Гарри фон Тилцера — как он считает — Якова Рубинштейна. Яков, это Эл Джолсон. Он певец со своим стилем, и ты можешь у него кое-что позаимствовать. При слове «певец» Яков весь напрягся. Он обошел вокруг столика, чтобы пожать Джолсону руку. — Вы должны как-нибудь послушать хоть одну их моих песен, мистер Джилсон, — сказал он. — Джолсон, чудак, — рявкнул Абе. — Или мы решим, мальчик, что ты просто плохо воспитан. Эл Джолсон изучающе впился глазами в тощего молодого человека. Сам он, пока еще не «звезда», намеревался в скором времени завоевать Нью-Йорк и уже заявил о себе рекламой в торговых газетах, как бы предупреждал менеджеров Нью-Йорка: «Обратите внимание, ребята! Я пришел на восток!» И подпись — Эл Джолсон. Сейчас же он сказал: — Я бы хотел послушать ту вашу песню, где вы рифмуете невпопад. — Эта песня называется «Никто, кроме Элси», — ответил Яков. — Это моя лучшая песня. Я говорил вам, мистер Шульман, что вы должны опубликовать ее. — Да, это же паршивенькая песенка, чудак! Ну, вот и спой ее для Эла. Ему очень нужно посмеяться. А потом дашь нам меню. Я проголодался. — Петь ее здесь! — Конечно. А почему бы и нет? Там, в углу, есть пианино. Если мой кузен станет жаловаться, скажи ему, чтобы потерпел, — проговорил Абе. И вдруг до Якова дошло, что таким образом Абе Шульман хотел «подать» его Джолсону. Почти год Яков поставлял Шульману написанные им песни, которые он сочинял по ночам, используя плохонькое пианино в «Хаф Мун» после того, как закрывался ресторан. Он записывал их на нотной бумаге, купленной им на чаевые. Но издатель музыкальных произведений так ничего и не сделал. На все его вопросы он отвечал нецензурной бранью. И теперь он вдруг сообразил, что Абе все-таки заметил кое-что в его песнях, и привез Джолсона, чтобы тот послушал одну из них. Однако, если на Джолсона он не произведет впечатления. Абе не хотел брать на себя никакой ответственности. Джолсон, никогда не упускающий возможности продемонстрировать себя публике, встал и поднял руки. — Дамы и господа, — прокричал он. — Меня зовут Эл Джонсон. Эл Джонсон. Я певец, а здесь находится автор песен, и это настоящий гений в музыке. Хотите послушать? Он подождал, пока утихнут возгласы. Около пятидесяти человек, обедавших в ресторане, повернулись, чтобы увидеть, что же будет. — Как вас зовут! — шепотом спросил он Якова. — Яков Рубинштейн. — Его зовут Яков Рубинштейн, он из новых американцев и написал замечательную песню «Что случилось с Элси». — Нет, нет — «Никто, кроме Элси». — Извините. «Никто, кроме Элси». Давайте похлопаем молодому человеку. Он начал аплодировать, и обедавшие нехотя поддержали его. Подавляя страх, Яков поспешил в другой конец комнаты. «О, Господи, им же это не понравится… у меня ужасный голос… О, Господин, что же я делаю?» Он поднял крышку пианино, сел на стул и, сильно нервничая, взял основной аккорд. Наступила тишина. Он запел очень ритмичную мелодию о том, что у Элси появился новый дружок, но на его предложение пожениться она не отвечает, меняет тему разговора, а он все равно не может ее забыть. Он закончил на подъеме и застыл в напряжении. Он ждал. Тишина. Несколько приглушенных смешков. Кое-кто проворчал: — Слышали этот акцент? — И какие-то непонятные словечки. — Да, это словечки из идиша, моя дорогая. Иммигранты, ты же понимаешь. Немного аплодисментов с того столика, где сидели евреи — им песня понравилась. Остальные остались безучастны и спокойно вернулись к своим морским деликатесам. Снова зазвучал разговор посетителей у бара, а Яков продолжал сидеть у фортепиано в оцепенении. Наконец он медленно поднялся, стараясь показать, что его это не трогает, но неприятие публики задело его гораздо сильнее, чем он мог предположить. Мечта стать печатаемым автором песен давала ему поддержку в течение этих двух тяжких лет. Совершенно неожиданно у него появился шанс, и вот что из этого вышло. — Итак? — произнес Саул Шульман, торопливо подойдя к нему. — Ты — официант, ты должен обслуживать публику, а не развлекать. — Мистер Шульман, ваш кузен попросил меня спеть… — начал было Яков. — Мой кузен не является владельцем этого ресторана. Я — владелец! Он получил от меня бесплатное вино и треть от счета. Чего еще! Проклятие! Берись за работу! — Да, сэр. Он захватил несколько карт с меню, принес их к столику Абе и подал им молча, глазами пожирая Абе и Эла Джолсона, стараясь угадать их реакцию. «Скажи же хоть что-нибудь, — стучало в голове Якова. — Скажи, что это было неплохо». Яркая блондинка, справа от Абе, засмеялась и сказала: — На этот раз вас угостили «тухлой» песней. Абе смерил ее оценивающим взглядом: — С каких это пор ты стала музыкальным критиком? — Но это же было ужасно, — ответила она, выкатив глаза, и пропела первую строчку, копируя акцент Якова. «Никто, кроме Элси, не будет моей девушкой…» — А, по-моему, это было удачное начало для песни, — сказал Джолсон, обретя таким образом в лице Якова поклонника на всю жизнь. — И мне очень понравилась мелодия. Этим чертовым антисемитам не понравилось, потому что в нее были вставлены слова на идише. Им показалось, что это Вторая авеню. И, парень, ты не слушай Абе. Я тебе говорю — у тебя талант. Держись за него. Но это все труд, понимаешь? И упорство. Это может прозвучать нравоучительно, но в этом истина. — Беда в том, мистер Джолсон, — сказал Яков, — что все эти мелодии и план песен у меня в голове. Я не знаю достаточно хорошо английский. И я знаю, что нельзя рифмовать так, как это делаю я. Вернее, я стал это понимать теперь. Но… — Иди учиться, — перебил его Джолсон. — Как? Когда? С чего я буду платить? Абе Шульман положил свою сигару на меню и достал из пиджака бумажник. — На углу Четырнадцатой улицы и Шестой авеню находится лучшая школа по изучению языка. Здесь пятьдесят баксов. Пойди на один из утренних курсов, выучи английский и напиши для меня хитовую песню. Он протянул деньги Якову, и тот взял их. — И поменяй имя. Яков Рубинштейн — в этом много подчеркнуто еврейского. Это делает тебя похожим на брючного портного. Назови себя — Джейк Рубин. — А это — не по-еврейски? — рассмеялся Эл Джолсон. — Но это лучше, чем Яков. Яков звучит так, будто его взяли прямо из этой чертовой Библии. Ну хорошо, Джейк, что ты порекомендуешь нам сегодня? Он немного растерялся. — Хм… Никто сегодня не отсылал обратно уху. Все четверо за столиком рассмеялись его не очень умелой рекомендации, но Джейку Рубину это было безразлично. Абе Шульман вложил в него деньги. В конце концов, Абе Шульман теперь за него! У Якова Рубинштейна появилось новое имя и новые надежды. Марко чуть касался языком упругих сосков молодой проститутки, а Рената обвила ногами его голые бедра. Ей было восемнадцать. Блондинка, как Венера Ботичелли, пышная, с красивой кожей. Она прогуливалась по улицам района Тендорлайон с пятнадцати лет. Будучи восьмым ребенком в семье туринского парикмахера, она взбунтовалась против нищеты своей семьи и убежала из дому. Обычно она относилась к сексу только как к источнику дохода. Но, когда два месяца тому назад в баре она встретила Марко, она так привязалась к нему, что не стала брать с него плату. Он приходил к ней на Шестую авеню в комнатку на втором этаже не реже раза в неделю, приносил две бутылки «Кьянти», от которого они немного пьянели. Он страстно любил Ренату, а потом жаловался на свою работу в строительной компании. Ее физическая привязанность к нему сводилась почти на «нет» его кислым настроением. В одну из таких ночей она прямо заявила: — Марко, почему бы тебе не заткнуться? Занимайся просто любовью! Он только рассмеялся в ответ. В эту ночь, как всегда, он был слегка пьян и страстно желал ее. Он ласкал ее грудь, затем покрыл ее поцелуями, пока не достиг ее рта. Она часто поддразнивала его из-за размеров его пениса, который она прозвала Везувием, что тоже вызывало у него смех. Сейчас она почувствовала, как Везувий проникает в нее. Его поцелуи стали горячее, и она ощутила всю силу его молодого тела, когда он вонзался в нее. Рената начала стонать. После чего началось извержение Везувия. — Господи! — проговорила она. — Как бы я хотела, чтобы все мои клиенты умели это делать так, как ты. Шестая авеню рычала под ее окном, и Марко попытался перекричать шум: — Ты должна быть очень счастлива! Она оттолкнула его. — Самодовольный дурак! — крикнула она, а он только рассмеялся. Она встала с постели, чтобы немного помыться над раковиной. Лениво почесывая свою волосатую грудь, Марко наблюдал за ней, размышляя над тем, какое это счастье, что он родился красивым, потому что он не мог себе позволить платить за такой великолепный секс. — Я очень проголодалась, — сказала она по-итальянски. Между собой они всегда говорили по-итальянски. — Поведи меня куда-нибудь съесть хотя бы сэндвич. — У меня нет ни цента. — Почему? Ты дешевая скотина! Я позволила тебе ложиться со мной в постель бесплатно, а ты даже не купишь мне сэндвич? Господи Иисусе! Мне следовало бы… — Хорошо, я куплю тебе сэндвич. — Не делай мне одолжения. Она начала одеваться, сидя на кровати и натягивая чулки. — Знаешь, Марко, ты считаешь себя подарком для женщин, а на самом деле ты просто боль в заднице. Только и слушай тебя, сукиного сына, всю ночь о твоей работе. Разве это не «голубая мечта» любой девушки? — А разве сегодня я жаловался? — Нет, но будешь. Я уже все знаю наизусть. Господи, да что я знаю: «Я слишком умный, чтобы тупо перекладывать камни», «Я устал от того, что меня называют «тупым итальяшкой», и т. д., и т. п. Господи, если ты так не любишь свою работу, почему ты не бросишь ее? — И ты одолжишь мне двести долларов? Она, в изумлении глядя на него, соскочила с постели. — Ты что, совсем рехнулся? Если бы у меня были двести долларов, из всех я бы никогда не одолжила их именно тебе. А, кстати, зачем тебе двести долларов? — Я хочу купить грузовик. Я видел сегодня один, выставленный на продажу в Вест Сайде за сто пятьдесят долларов. Он в хорошем состоянии, а еще за пятьдесят я смогу, как я посчитал, привести его в первоклассное, отремонтировав двигатель и покрасив его. Впервые с тех пор, как они познакомились, она заметила на его лице энтузиазм. — Послушай, Рената, ты сказала, что я — порядочный мерзавец. Ты поклялась своим задом, что я подонок! Я приехал сюда, чтобы стать кем-то! А тебе известно, как становятся кем-то? Надо, чтобы ты был хозяином самому себе. — Очень важная новость, — сказала она, застегивая свою желтую блузку. — Ну хорошо, можешь смеяться надо мной, но я очень сообразительный. Слишком сообразительный, чтобы делать ту работу, которую я делаю. На пароходе были две сестры-ирландки по фамилии О'Доннелл. А их дядя владеет компанией грузовиков в Бруклине. Его грузовики перевозят камень на строительные площадки в городе, и он купается в деньгах. Всего пару лет в бизнесе — и он богат. Почему, черт возьми, и я не смогу сделать этого? — Это свободная страна. — Только у меня нет этих двух сотен долларов. Дерьмовое положение! Он соскочил с кровати, чтобы одеться. — Меня тошнит от моего образа жизни. Эта дыра, в которой мы с Джейком провели… тараканы, уборной нет… Господи, в Италии я жил лучше! Я… — Марко, я все это уже слышала. И если ты считаешь, что две сотни долларов решат твои проблемы, почему бы тебе не занять их? — Ни один банк не даст мне кредит… — Не в банке, конечно, — прервала она его. — Иди к кредиторам. — О! Конечно… Платить пятьдесят процентов, а если я прогорю, они убьют меня. — Ну, тогда иди на улицу и укради две сотни. Марко как раз застегивал рубашку. — Во всяком случае, — добавила Рената, — если захочешь обратиться к кредитору, одного такого я знаю. Он посмотрел на нее: она надевала серьги. — Кто? — тихо спросил он. — Один из моих клиентов, — она повернулась и улыбнулась ему. — Он умный, и в постели почти такой же способный, как ты. Но его я заставляю платить. Бар «Пикколо Мондо» находился в Литтл Итали. На следующий день вечером Марко вошел в бар и через толпу посетителей прошел к стойке. — Я ищу Сандро Альбертини, — сказал он бармену. — В задней комнате. Воздух был сильно прокурен. На стене красовалось очень плохое изображение неаполитанского залива. Марко подошел к двери, на которой висела табличка «Служебное помещение» и постучал. Через какое-то время громила, не менее двухсот пятидесяти фунтов весом, чей расплющенный нос сразу же выдавал его профессию, открыл ему дверь. Он вопросительно посмотрел на Марко. — Я хочу видеть Альбертини, — сказал Марко. — Меня прислала Рената. Бывший борец ничего не сказал. Он отступил на шаг в сторону, и Марко вошел в комнату. — В русском языке, — сказала средних лет преподавательница в устрашающе сидящем на носу пенсне, — нет определенного артикля, как в английском. Она взяла в руки учебник и стала приводить примеры. Сидя в классе в третьем ряду учеников, Джейк Рубин внимательно наблюдал за ней. — Мистер Рубин, пожалуйста! Джейк встал: — Да, мэм! Учительница взяла в руки пачку бумаг: — Что я держу? В ответе Джейк сделал ошибку на долготу звука, и учительница терпеливо объяснила это ему. — Очень важно, чтобы вы правильно произносили слова. Учительница, мисс Тависток, изучала русский в течение восьми лет, когда жила в Петербурге и работала гувернанткой у детей Великого князя Алексея. Она еще раз повторила, как должны произноситься отдельные слова. «О, Боже, — подумал он. — Неужели я когда-нибудь выучу? Да. Я выучу! Я должен!» В западной части Четырнадцатой улицы всегда толпились нью-йоркцы. Было чудесное осеннее утро. Жара спала под напором холодных ветров из Канады, и нью-йоркский воздух, который иностранцы сравнивали с шампанским, вдыхался с наслаждением. Через несколько зданий от школы по изучению языка Д. Гриффитс поставил двухсерийную комедию с Крошкой Мэри[15 - Мэри Пикфорд.], не подозревая, что через десять лет он станет самым известным режиссером в мире, а она — кумиром всей Америки, зарабатывающей в год более миллиона долларов. Глории Свенсон[16 - Знаменитая «звезда» немого кино 20—30-х гг.] было десять лет, и она жила со своими родителями на военной базе Ки Вест. В Белом доме установили огромную ванну для огромного нового президента Уильяма Говарда Тафта. В Англии Эдуард VII наслаждался последним годом своей жизни, а в России императрица Александра пила чай с Распутиным, в то время как его будущий убийца, сказочно богатый князь Феликс Юсупов, танцевал в загородном поместье недалеко от Лондона. В Вене наследник Австро-Венгерского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд был раздосадован из-за того, что император Франц-Иосиф не позволял морганатической жене Франца-Фердинанда сидеть в опере в императорской ложе. Там же, в Вене, была впервые исполнена Девятая симфония Малера, «Электра» Штрауса, а Фрейд читал свои лекции. В Швейцарии Ленин издал «Материализм и эмпириокритицизм». А в Детройте Генри Форд представил свою модель «Т». Блерио перелетел на моноплане Ла Манш, Пири достиг Северного полюса, Эрлих изготовил сольварзан, излечивавший сифилис. А Рахманинов совершал турне по Америке, исполняя свой имевший бешеный успех Второй концерт для фортепьяно. А Джейк Рубин оттачивал свое мастерство в английском языке, читая Шекспира, чтобы иметь возможность положить слова на музыку, которая не замолкала у него в голове. Когда закончились занятия в школе по изучению языка, он вышел на улицу и услышал громкое «хип-хоп, хип-хоп». Это был гудок сверкающего белого грузовика, припаркованного рядом со школой к обочине тротуара, а в открытой кабине сидел Марко и махал ему рукой. Джейк направился в его сторону. — Как тебе это нравится? — А чей это? — Мой! Смотри на боку. Джейк посмотрел и увидел, на боку машины было написано черными буквами: «ГРУЗОВАЯ КОМПАНИЯ САНТОРЕЛЛИ». — Залезай, я тебя покатаю. Джейк забрался внутрь. Марко завел машину, грузовик рявкнул и двинулся по Четырнадцатой улице. — А где ты взял деньги? — прокричал сквозь шум Джейк. — Нашел инвестора. Разве не здорово? Я могу иметь чистыми двадцать долларов в день, доставляя продукты в Лонг Айленд! — Смотри вперед! Марко едва не прозевал машину, которая выскочила прямо перед ним. Рассмеявшись, он погнал грузовик в западную часть города, то врезаясь в самую гущу транспорта, то стараясь вырваться так резко, что Джейк вскоре стал опасаться за свою жизнь. — Марко, помедленней, — кричал он. — Зачем? Эта штуковина может давать сорок миль в час, — ответил Марко. Авария произошла на Десятой авеню. Лопнула левая передняя покрышка, грузовик вышел из-под контроля, а в бок его ткнул какой-то Олдсмобиль, заставивший грузовик закрутиться на месте. Бок был помят. Ни Марко, ни Джейк не пострадали, но, когда они вылезли, чтобы осмотреть пострадавший корпус, свидетельства экспертов не потребовалось, чтобы убедиться, что грузовику пришел конец. Сандро Альбертини, двадцатидевятилетний, элегантный, хорошо одетый красавец, имел садистские наклонности. Когда он сидел за столом и наблюдал, как корчился Марко, он мог почти ощутить запах страха — и это доставляло ему удовольствие. — Значит, с грузовиком все кончено, — произнес он по-итальянски. — Всего один день — и грузовик разбит. Ты дурак, Санторелли. Хуже того, тебе не везет. — Дай мне еще один шанс, — сказал Марко. — Ссуди мне еще двести долларов. — Зачем? Чтобы ты тоже просадил их? Я не дурак, — ответил Сандро. — Но я не смогу вернуть тебе эти двести, если не куплю другой грузовик. Я ушел со стройки. Ты должен дать мне еще один шанс! — Заткнись, Санторелли! Ты — неудачник! Он сделал знак Паоло. Бывший боксер-призер, стоявший позади Марко, достал из кармана дубинку и стукнул ею Марко по затылку. — Посади его на полчаса на радиатор, — сказал Альбертини. — Может, это вложит ему мозги. Когда Марко пришел в сознание, его голова раскалывалась от боли, а сам он находился в грязной подвальной комнате без рубашки, с руками, привязанными к водному радиатору, и заткнутым ртом. Паоло включил радиатор. — Ты хорошенько поджаришься, — сказал он по-английски, криво усмехнувшись и обнаружив при этом отсутствие двух передних зубов. — Как кальмар. Он подавил смешок и пошел в другой конец комнаты, чтобы усесться там на деревянный стул и наблюдать. Радиатор свистел и булькал по мере нагревания. Спина Марко, прижатая к металлическим ребрам, начала ощущать жар, сначала терпимый; затем жар стал увеличиваться со скоростью, которая радовала жильцов наверху, а Марко переполняла ужасом. Паоло закурил сигарету, прихлопнул ногой таракана и продолжал наблюдать за ним. — Босс не любит неудачников, — сказал он, как бы продолжая разговор. — А тебя он считает неудачником номер один. Ты — просто тупая свинья. Снова улыбка. Теперь радиатор был уже горячим. Марко напрягся, чтобы отделиться от него. Веревки позволяли отделить кожу спины от раскаленного железа, но тогда руки прижимались плотно к краям радиатора, и кожа рук медленно поджаривалась. Боль стала невыносимой. Пот лился с него градом, Марко пытался вытолкнуть кляп и закричать в агонии, и все оттягивался и оттягивался от радиатора… — У тебя осталось еще пятнадцать минут, — улыбнулся Паоло, поглядев на часы. — Ну как? Интересно? Перед тем, как потерять сознание от боли, в мозгу у Марко четко высветилось: «Я не неудачник! Я не тупой!» Они выбросили его из машины на дорогу недалеко от Ист Ривер, швырнули вслед за ним рубашку и укатили. Это было в девять часов вечера, и хорошая погода утра обернулась холодной промозглостью. Марко лежал на тротуаре, раскинув под дождем руки. Ожоги на внутренней стороне рук нестерпимо горели, и он знал, что будет испытывать страх всю оставшуюся жизнь. Голова все еще трещала от удара дубинкой, от боли его подташнивало. «Когда-нибудь я им отплачу, — думал он. — Когда-нибудь я стану важным лицом и тогда отплачу этим негодяям…» Через какое-то время Марко смог сесть. Он повязал промокшую рубашку вокруг шеи и поднялся на ноги. Но он был так слаб, что вынужден был прислониться к кирпичной стене, чтобы удержаться на ногах. «О, дерьмо, а не Америка… Дерьмо… Дерьмо… Дерьмо…» Он вышел из переулка и под дождем направился на Черри-стрит. Когда его мозги несколько прояснились, он задумался, что же ему теперь делать. У него нет ни денег, ни грузовика. У него нет ничего. И тут Марко увидел на стене афишу. Он прочел: ДЭНИЕЛ ФОРМАН ПРЕДСТАВЛЯЕТ ЗНАМЕНИТУЮ АКТРИСУ ЛОНДОНСКОЙ СЦЕНЫ МИСС МОД ЧАРТЕРИЗ ПЬЕСЕ-ХИТЕ СОМЕРСЕТА МОЭМА «ЛЕДИ ФРЕДЕРИКС» В ТЕАТРЕ БЕЛЬВЕДЕР НА БРОДВЕЕ И СОРОК ТРЕТЬЕЙ УЛИЦЕ. Дневное представление — среда и суббота. Начало — 8.30 вечера. И вдруг Марко понял, что ему делать дальше. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Она вновь и вновь повторяла себе, что, действительно, не представляла себе, что Джейми могут убить, но заставить себя поверить в это до конца никак не могла. По мере того, как дни сменялись неделями, а недели месяцами, первое ощущение шока постепенно ослабло, но росло чувство вины. Оглядываясь назад, она поняла, что была либо полной дурой, либо слепо не замечала реальностей ирландского политического терроризма, если верила в возможность отсутствия насилия. Верно, что граф Уэксфорд олицетворял собой всю ту несправедливость, которую она отождествляла с понятием английской «оккупации» Ирландии. Верно, что род Джейми причинил много страданий ее собственным предкам. Но символ угнетения — это одно, а живой человек — совсем другое. Она была любовницей Джейми, и мысль о том, что она способствовала его насильственной смерти, независимо от того, насколько косвенно она была к ней причастна, — преследовала ее постоянно. А то обстоятельство, что она должна была держать в секрете свою причастность, только ухудшало положение. Она испытывала настоятельную внутреннюю потребность рассказать об этом кому-нибудь, особенно Джорджи, но не решалась. Кроме того, у Джорджи были свои проблемы — ей надо было адаптироваться к состоянию слепоты. Тем не менее, жизнь продолжалась. Дядя Кейзи уплатил за обучение Бриджит в Манхэттенской школе секретарей, поскольку она решила, что хочет поработать хотя бы несколько лет до того, как посвятит себя домашнему хозяйству. Сестры все больше и больше привязывались к дяде, который, несмотря на свою первоначальную неприветливость, оказался щедрым человеком, готовым сделать все, что в его силах, для своих племянниц, особенно для Джорджи. Оба, и Кейзи, и Кетлин, стали приглашать к дом молодых людей, но Бриджит определенно не проявляла большого интереса к юношам, привлеченным ее красотой. Она вся ушла в изучение машинописи и стенографии. Что же касается Джорджи, то, хотя ее душевное состояние постепенно улучшалось, все они опасались, что из-за слепоты младшая сестра-красавица будет лишена радости испытать счастье любви и брака. У Бриджит были все шансы выйти замуж. Однако, Син О'Мелли, которого так поддерживали Кейзи с Кетлин, оказался, по мнению Бриджит, просто «тряпкой с приятной внешностью», и Кейзи уже начал высказывать своей жене неудовольствие, что Бриджит чересчур разборчива, а это означало, что он считает ее слишком независимой для женщины. Несмотря на все возрастающее давление в пользу участия женщин в выборах, у Кейзи О'Доннелла были устоявшиеся викторианские взгляды на противоположный пол. Бриджит не была воинствующей феминисткой, но ей нравилась относительная свобода американских женщин по сравнению с их полуфеодальным положением в Дингле. Она любила самостоятельно бродить по городу и открывать для себя новые районы Бруклина и Манхэттена. Так случилось, что во время одной из таких прогулок она во второй раз в жизни столкнулась с доктором Карлом Траверсом. Была суббота, вторая половина дня. В книжном магазине в Гринвич Виллидж он листал роман Генри Джеймса, когда в противоположном конце магазина заметил ее. На ней был твидовый костюм, в котором она выглядела очень привлекательно. И, отбросив первую пришедшую ему в голову мысль, что она вряд ли обрадуется встрече с ним, он подошел к ней. — Ну, и как Америка обошлась с вами? — спросил он, приподнимая шляпу. Она повернулась и посмотрела на него. — Вы?! — воскликнула Бриджит. — Она обошлась со мной очень хорошо, но только не благодаря вам. И я удивлена, что у вас хватило наглости подойти ко мне. — Я тоже, — улыбнулся он в ответ. — А как ваша сестра? Как она? «Будь осторожна», — подумала она и сказала: — Мне совершенно неинтересно говорить с вами о чем бы то ни было. Пожалуйста, оставьте меня. — Могу представить, что вы обо мне не очень высокого мнения, но я хотел бы, если это возможно, его исправить, — сказал он. — Зачем? — Ну, скажем, я должен вам по меньшей мере обед. — Ну и характер, — взъерошилась Бриджит. — Вы полагаете, я пойду с вами обедать после того, как вы обошлись с моей сестрой? Да я скорее пообедаю с самим дьяволом! А теперь я буду вам очень признательна, если вы оставите меня в покое. Не вынуждайте меня позвать полицейского. — Я всего-навсего выполнял свою работу! — возразил он запальчиво. Тут она немного смягчилась. — Ну, может, я слишком набросилась на вас. Но имеете ли вы хоть малейшее представление о том, что значит пройти через этот отстойник для скота, который вы называете Эллис Айленд? — спросила Бриджит. — Я прекрасно все представляю. Я нахожусь там ежедневно, и, поверьте, мне нет никакого удовольствия выносить кому бы то ни было приговор, что они не могут быть приняты в Америке. Но ведь правительство должно хоть как-то контролировать, кому оно разрешает въезд? — Могу представить, хотя не могу согласиться, — ответила она. — Тогда как насчет обеда? Она подавила смех. — А вы очень настойчивый молодой человек. Верно? — Достаточно настойчивый. Я живу через три дома отсюда и поэтому знаю все в округе. Здесь есть замечательный итальянский ресторан на Томпсон-стрит. Вы любите спагетти? — Не знаю. Никогда не ела. В Ирландии не так уж много итальянских ресторанов. Он улыбнулся: — У вас появилась возможность. Ну, как? Она заколебалась. Он показался ей таким приятным и так разительно отличался от того, кого она встретила на Эллис Айленд, что ей трудно было представить его опять в роли страшного злодея. — Ну, мне не следовало бы, — бросила она, наконец. — А вот, что мне следовало бы, это запустить книгой в Вашу голову. Но, похоже, я достигла того рубежа в жизни, когда просто должна попробовать спагетти. Он вышел вслед за ней из магазина, размышляя о том, девственница она или нет. — Полагаю, Вы не женаты? — спросила она двадцать минут спустя, когда они уселись за накрытый клеенчатой скатертью угловой столик. — Нет, — улыбнувшись, ответил он, — но очень хотел бы быть женатым. — Да ну! — бросила она. — Вы приятной наружности, и, думаю, у вас неплохое жалованье. И если вам так хочется обзавестись женой, неужели не нашли бы еще одной дурочки, которая бы согласилась? Он развернул салфетку, и она заметила его беспокойный взгляд. — Ну, это совсем не так просто. — Почему? В таком большом городе, как этот? — Тогда позвольте выразиться иначе: я не нашел еще такую дурочку. А как насчет вас? Вы уже встретились с любовью в Америке? Она рассмеялась. — Мои дядюшка и тетушка совершенно определенно пытаются подсунуть меня кому-нибудь, но пока я держусь. Я учусь в школе секретарей, и хочу сама поработать. Выйти замуж у меня еще будет время. — Впечатляет. Значит, вы умеете печатать на машинке и знаете стенографию? — Умею, и даже очень хорошо. Через две недели школа распределяет нас на работу. По-настоящему хорошая секретарша в наши дни может заработать хорошие деньги. — Слышал, что это так, — сказал он, раскрыв меню, и продолжил с подчеркнутым безразличием. — Какое совпадение — я как раз ищу секретаршу. Она выразила удивление: — Работать с вами там, на Эллис Айленд? — Да. Меня только что назначили начальником отдела медицинской экспертизы, и у меня будет масса административной работы. Мне нужен хороший помощник. И, возможно, какое-то преимущество будет иметь тот, кто сам знает, что значит пройти через, как вы его называете, «отстойник для скота». Он оторвал взгляд от меню. — Как вы думаете, вы могли бы подумать над этим предложением? Она медленно раскрыла свое меню. — Может, и могла бы. Они посмотрели друг на друга с внезапно пробудившимся интересом. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ У нее было восемь настоящих племянниц и племянников, но в Хоуксвилле, в Западной Вирджинии, Эдну Хопкинс называли «тетушкой Эдной» решительно все. Это было проявлением всеобщей любви, потому что, несмотря на острый язычок, тетушка Эдна была доброй и веселой женщиной. Она вела почти тот же образ жизни, что и ее прабабушка сто лет назад. Фермерский дом, в котором она жила со своим мужем, Уордом, и дочерью Арделлой, был построен ее дедом собственными руками сразу же после окончания Гражданской войны и претерпел с тех пор очень мало изменений, если не считать новой дровяной печи, которую тетушка Эдна приобрела в 1904 году. Дом, как и у большинства живших в горах людей, был бревенчатым, состоял из четырех комнат с высокой каменной печью-камином посередине, и с большим удобным крыльцом-террасой, на которой тетушка Эдна любила восседать со своим вязаньем, штопкой или с сотней других занятий, заполнявших ее жизнь и дававших ей ощущение счастья. От отца она унаследовала дом и свободные от долгов двадцать акров земли, и потому, хотя она редко имела наличные деньги и у нее не было ни электричества, ни телефона, тетушка Эдна по местным стандартам считалась зажиточной женщиной. Однако, по меркам богатых городских жителей, она была жалкой нищей жительницей гор. Но ей не нужны были ни электричество, ни телефон. Как и поколения ее предков, она жила натуральным хозяйством. У нее была своя корова, свиньи, куры, летом она выращивала овощи, одежду для себя и для дочери, в основном, шила сама, пекла свой хлеб, варила мыло из купленного в магазине щелока, плела корзины и раз в год меняла перо в перинах. Она постоянно была занята, и это ей никогда не надоедало. Любимыми развлечениями были для нее: наблюдать со своего крыльца за жителями Аппалачей, собирать разного рода сплетни и слухи, доходившие до нее от друзей и родственников, воспитывать подраставшую на ее глазах дочь, выращивать в горшках и на клумбах цветы и, конечно, читать Библию. Она никогда не уезжала далее пятнадцати миль от своего дома, почти ничего не знала, что происходит на свете, и это ее абсолютно не волновало. Весь остальной мир не имел для тетушки Эдны никакого значения. В свои сорок шесть она была здоровой и сильной, и хотя лицо ее уже чуть покрылось морщинками, а волосы начали седеть, люди невольно отдавали должное ее красоте. Единственным, что портило ее жизнь, было то, что она вышла замуж за шахтера. Тетушка Эдна ненавидела соседнюю угольную компанию Стэнтона со всем тем, что можно было себе представить хоть как-то с ней связанным. В представлении тетушки Эдны, Монтегю Стэнтон, мультимиллионер, владевший шахтами, был чуть ли не воплощением дьявола. А постоянная возможность для ее мужа быть убитым или покалеченным на шахте мало способствовало возрастанию ее любви к профессии шахтера. — Ну что я могла поделать, — часто говорила она своим близким. — Окаянный Уорд Хопкинс был так чертовски красив, что я в него влюбилась. У меня не хватило ума выйти замуж за фермера. Ее манера говорить была характерна не для юга, не для среднего Запада, а сразу же выдавала в ней жительницу гор, поскольку была подпорчена определенными словечками, которые с восемнадцатого века нельзя было встретить нигде, кроме Аппалачей. Единственное же, чего боялась тетушка Эдна, кроме смерти своего мужа, — были змеи. И она бы только рассмеялась вам в лицо, если бы вы сказали ей, что она — нестандартная американка. Самым большим населенным пунктом, который она видела в своей жизни, был Хоуксвилл, казавшийся ей большим городом, хотя это была всего-навсего деревня с одной главной улицей и населением менее тысячи человек. Там были большой магазин, почта, занимавший одну комнату банк и белая баптистская церковь. Трехклассная школа при церкви представляла собой всю систему образования в Хоуксвилле. Арделла — или как все ее звали — Делла в прошлом году закончила эту школу. Каждую субботу тетушка Эдна закладывала свою повозку и отправлялась в Хоуксвилл за покупками и за свежими новостями. Каждое воскресенье они вместе с Деллой и Уордом одевали свои лучшие одежды и ехали туда в церковь. В одно из воскресений октября 1909 года, когда все после службы выходили из церкви, а тетушка Эдна, как обычно, обменивалась новостями с друзьями, к ней подошли Сэм и Энн Фуллеры. Пока Сэм, работавший вместе с Уордом в шахте, разговаривал с ним, Энн спросила: — Тетушка Эдна, вы не знакомы с нашим квартирантом? Тетушка Эдна взглянула на невысокого молодого человека в дешевом костюме. — Нет, но слышала о нем, — сказала она. — Не тот ли это парень из Бо-огемии? — Да. Он живет у нас уже около двух лет. Том, это тетушка Эдна Хопкинс. Он не очень хорошо говорит по-английски, — сказала она, как бы извиняясь за это. Том Беничек крепко пожал ее руку и сказал: — Рад познакомиться. — А это ее дочь, Делла. Делла, это Том Беничек. Когда они пожимали друг другу руки, тетушка Эдна с некоторым подозрением посмотрела на обоих. Ей не понравилось, как этот парень из Богемии смотрел на ее дочь. Холмы Аппалачей в роскошном осеннем уборе были так прекрасны, что приемная площадка, укрытая дощатым покрытием узкоколейка, контора и навесы Угольной компании Стэнтон являли собой оскорбительный вызов Богу и природе. Маленькая речушка Шепач извивалась за строениями компании, уходя в долину, где сорок построенных компанией лачуг образовывали грязную улицу. Эти лачуги, являвшиеся собственностью компании, не имели водопровода; шахтеры и их семьи были вынуждены брать воду из находившейся на улице колонки, а стирать белье прямо в речке. Лачуги эти были уныло однообразны, с крышами, покрытыми тонким шифером. Жилое помещение, казалось, было намеренно спланировано так, чтобы создать там как можно меньше удобств. Была одна главная комната, служившая и гостиной, и столовой и кухней, и еще две небольшие спальни — вот и все. Туалет находился в задней части дома, а единственным источником тепла была печь, которая, естественно, топилась углем. Жизнь и смерть в городке регулировались гудком сирены на шахте. Ее гудок имел различные оттенки, а беспрерывно повторявшиеся гудки оповещали о катастрофах, случавшихся слишком часто, что сделало работу шахтеров в 1909 году одной из самых опасных и низкооплачиваемых в Америке. Городок компании был назван именем Стэнтона. И как раз в Стэнтон и приехал Том Беничек два года тому назад. После того, как он покинул Эллис Айленд, в Нью-Йорке для него не нашлось работы, и тогда он подписал контракт в расположенной вблизи паромного причала конторе нескольких угольных компаний по найму дешевой иммигрантской рабочей силы. Не умея ни читать, ни писать, Том и не очень понимал, что за документ он подписывал по-английски. Его кузен Водя, сопровождавший его в качестве переводчика, предупредил его, что плата была очень низкая: всего шестьдесят два цента за тонну, и что в контракте компании Стэнтона есть пункт, гласивший, что шахтер может быть уволен немедленно, если публично или в личной беседе будет призывать к созданию профсоюза. Том был в отчаянии, но подписал. Компания предоставила ему билет на Запад в один конец, и, таким образом, маленький чешский иммигрант оказался в Стэнтоне, где он поселился в лачуге Сэма и Энн Фуллеров, став на шахте учеником Сэма. Все лачуги были малы и перенаселены, но общим правилом было сдавать койки неженатым шахтерам. Так Том стал делить одну из спален с двумя сыновьями Фуллеров. Сэму Фуллеру было тридцать три года. Высокий и тощий сын фермера из Кентукки, он проработал на шахте уже двенадцать лет и ненавидел ее. Он ненавидел Монти Стэнтона так же, как и тетушка Эдна, называя его лицемерным выродком ведьмы, делающим свои миллионы на несчастном существовании шахтеров. Монти Стэнтон также возглавлял и Американскую ассоциацию шахтовладельцев и являлся просто фанатичным противником профсоюзов. Ужасающие условия существования и низкая оплата труда на шахтах Западной Вирджинии сами по себе способствовали зарождению профсоюзов, но, благодаря активному противодействию Монти Стэнттона и вооруженной охране, которая была установлена повсюду, ни один из профсоюзных деятелей не мог проникнуть в шахтерскую среду. Шахтеры же боялись даже обсуждать между собой этот вопрос, чтобы не потерять работу. В столь накаленной обстановке взрыв был неминуем, и впервые произошло то, что позднее назовут Большой войной в Западной Вирджинии, в субботу, после знакомства Тома Беничека с тетушкой Эдной и с Деллой. Сэм и Том работали в одном отсеке шахты номер 5. У обоих на голове были закреплены лампы с открыто горевшим огнем. Сэм рубил уголь в забое, а Том наполнял вагонетку, толкая ее затем по рельсам до пункта, где уголь взвешивали. Они работали под постоянной угрозой рокового конца: либо скопление метана могло воспламениться от их ламп, либо могла сойти с рельс вагонетка и раздавить толкавшего ее шахтера. Но опасность их работы давала шахтерам некое право на гордость их профессией и способствовала зарождению под землей крепкой дружбы. Наверху они могли затеять иногда даже драку, но под землей существовало связывавшее их всех нерушимое братство. И каждый из них знал — хотя редко кто решался об этом говорить — любой, кто предаст это братство, должен умереть. Послышался отдаленный гудок. Сэм и Том откатили последнюю вагонетку к пункту взвешивания. Затем вместе с другими шахтерами они втиснулись в подъемник, который по наклонному тоннелю глубиной триста фунтов доставил их на поверхность. Когда они совершенно черные от угольной пыли вышли из шахты, Том наполнил свои легкие чистым холодным воздухом, а Сэм сказал: — Хотите посмеяться? Сегодня жалование. И они пошли в контору за расчетом. Сорок пять минут спустя они уже шагали к дому. Шли они молча, но Том знал, о чем думает его друг. Каждое жалование повторялось одно и то же, с небольшими вариациями, и сегодня все было так же. Когда они вошли в главную комнату их дома, то застали там Энн Фуллер, крупную женщину, чье бывшее когда-то красивым лицо в тридцать лет все уже покрылось морщинами. Она стояла у плиты и готовила баранину с картошкой. Тед и Билл Фуллеры, шести и пяти лет, играли с четырьмя оловянными солдатиками, подаренными им отцом к прошлому Рождеству. Сэм вытащил из кармана полученные деньги и положил их на стол. — Шесть долларов двадцать центов, — сказал он. — Жалование за две недели после вычетов. Хорошо, что ты вышла за меня замуж за мою красоту, а не за деньги. Энн ничего не ответила, продолжая готовить еду и не глядя на деньги. Сэм начал раздеваться, чтобы помыться в приготовленной Энн ванне и соскрести с себя угольную пыль. Временами он удивлялся, как это угольная пыль еще не дошла до его души. Возможно Монти Стэнтон был чудовищем для шахтеров, но миллионы, которые он добывал их потом, он тратил с определенным шиком. Сам он жил в четырех милях от шахт в большом доме с колоннами, названным «Белль Мид» и построенным в колониальном стиле, который был расположен среди лужаек и пышно цветущих садов. Мать Монти была из семьи Рэндольф из Вирджинии, а в 1869 году он сам женился на своей троюродной сестре Кристине Рэндольф, обретя таким образом родство с половиной аристократии Старого Юга, которые приезжали на бесчисленные барбекю, охоту и балы, постоянно устраиваемые Монти. В 1892 году он закончил Принстон, и позже вложил несколько миллионов долларов в свою alma mater[17 - «Мать-кормилица» (лат.)], а поддерживая футбольную команду, был почти единственным ее хозяином, поэтому у него были связи с власть предержащими на Востоке. Губернатором Западной Вирджинии был еще один его кузен, в чью выборную кампанию он вложил не менее пятидесяти тысяч долларов, кроме того он владел самой важной газетой в Чарльстоне, так что этот крупный и даже красивый мужчина был силой в штате. Он любил виски, женщин, лошадей, охоту, красивую одежду и элегантные автомобили. Он ненавидел все, напоминающее о культуре. У него был акцент «доброго парня» с Юга, он мог бывать очень шумным, и его очаровательная жена раскусила его и тайно выпивала. Именно в этот вечер он принимал у себя в «Белль Мид» епископа из Чарльстона, редактора его чарльстонской газеты и сенатора из Западной Вирджинии. Обе супружеские пары как раз только что сели за стол, который освещали два серебряных канделябра. По сторонам стояли две великолепные китайские вазы; на стене над ними висела картина Джорджа Стаббса «Любимая лошадь герцога Бьюфорта». А напротив лошади герцога красовались два фамильных портрета Рэндольфов. Над камином висел портрет Джорджа Вашингтона. На полу лежал роскошный ковер, а на шее Кристины Рэндольф переливалось бриллиантовое ожерелье, отражавшееся в хрустале Карла X и серебряных канделябрах. Монти, сидевший во главе стола, начал молитву. «Благодарю тебя, Господи, — мысленно произнес он, — за то, что ты помог мне заработать сорок два миллиона». «Хочу, чтобы он заткнулся, а я могла бы выпить», — думала Кристина. — Аминь. — Аминь, — хором ответили за столом. — Ну, хорошо, — пробасил с чисто фальстафовской жизнерадостностью Монти. — Приступим к еде. Каждую субботу вечером шахтеры и их семьи собирались в принадлежавшем компании зале красного дерева, чтобы потанцевать, пообщаться и напиться. Компания, поощряя это, предоставляла зал бесплатно и даже платила скрипачу. Эта идея принадлежала Монти. Шахтеры приходили сюда, чтобы отвести душу и хоть на какое-то время забыть о своем жалком существовании. — Надеюсь, этот ваш постоялец не имеет никаких видов в отношении моей Деллы, — сказала тетушка Эдна Энн Филлер, сидевшей рядом с ней на женской половине комнаты. Тетушка Эдна не любила приходить на танцы, потому что вообще не любила приезжать в Стэнтон, а Уорд любил выпить в кругу друзей-шахтеров; к тому же для Деллы это была единственная возможность потанцевать. Поэтому, скрепя сердце, тетушка Эдна соглашалась и брала с собой вязание. Однако, ей не очень нравилось, что Том Беничек танцует с ее дочерью. — Том очень хороший молодой человек, — сказала Энн. — Он — иностранец, который едва говорит на царственном английском, потому что он всего-навсего богемец! — возразила ей Эдна. — Кто что-нибудь слышал об этой Богемии? И красивым его тоже не назовешь. Он же ниже Деллы. Есть у него хоть какие-нибудь мозги в голове? — О! Я считаю, у Тома светлая голова. Ему было так трудно выучить английский. У него же очень тяжелая работа, и при этом он так хорошо ладит с Тедом и Биллом. Не было бы хуже, тетушка Эдна, — добавила она. Тетушка Эдна сморщила нос. — Пусть только попробует обкрутить мою Деллу. Достаточно того, что он — шахтер, и этого уже хватит. Богу известно, я уже двадцать лет замужем за шахтером, и для одной семьи этого достаточно. А что это там такое? Энн взглянула через танцевальную площадку на мужскую половину, где шахтеры сидели за столиками и выпивали. Один из них встал и закричал: — Это Сэм! — воскликнула Энн. — Что-то он сегодня рано напился. Сэм и в самом деле уже порядком опьянел. Он поднялся на сцену и попросил тишины. — Послушайте все! — громко прокричал он, почти теряя равновесие. — Сэм, уйди оттуда! — крикнула его жена, но он не обратил на нее внимания. — Послушайте! — повторил он. — Мы… Он с трудом подыскивал слова. — Мы просто дураки. Нет, нет! Мы даже хуже. Мы — рабы. А может, одновременно и нигеры. Мы… Он опять остановился, потому что алкоголь затуманил ему мозги. Он беспомощно размахивал руками. — Я сегодня получил шесть долларов двадцать центов. Шесть долларов! Он начал насмешливо посмеиваться. — За работу за две недели! Разве это не… Вы можете этому поверить? А я должен зеленщику в магазине компании, я должен заплатить компании за дом, в котором живу, и врач компании прислал счет за визит, когда у меня болел сын… Опять он стал размахивать руками. — Шесть долларов и двадцать центов. Разве не свихнешься? За нашу работу — это же с ума сойти! Но как нам бороться против этого сукина сына, Монти Стэнтона? Он же богатый, у него власть… А мы кто? Никто и ничто. Вот если бы у нас был профсоюз… — Сэм, заткнись! Сэм, все еще размахивая руками, взглянул на свою жену и улыбнулся. — Это моя Энни, — сказал он, указывая на нее. — Я люблю мою Энни. Я бы хотел купить ей что-нибудь красивое… но… — он остановился, и вдруг вся горечь и вся ярость отразились на его лице. — Надо, чтобы к нам приехал организатор из Питтсбурга. И пока мы этого не сделаем, мы останемся только рабами! Среди присутствующих воцарилась тишина, когда его гневные слова эхом прокатились по комнате. Том и Делла стояли в кругу танцующих и слушали. — Он прав, — прошептал Том. — Да, — ответила шепотом Делла, — но это небольшое выступление может стоить ему работы. Они пришли на следующее утро на рассвете. Том еще в постели услышал громкий стук в дверь. Он поднялся и выглянул, дрожа в одной пижаме. Энн в запахнутом фланелевом халате выскочила из спальни и открыла дверь. Том узнал человека в темном костюме и котелке. Это был Билл Фарго, начальник службы безопасности компании и правая рука Монти Стэнтона. — Миссис Фуллер, — сказал он, вежливо приподняв котелок, что при данных обстоятельствах выглядело, как насмешка. — Я — Билл Фарго. — Я знаю, кто вы, — ответила она. — В чем дело? — Дело в том, что ваш муж уволен. Боюсь, вам придется освободить дом. К полудню. Сегодня. Ветер Аппалачей завывал по углам лачуги. Лицо Энн окаменело. — Почему его уволили? — спросила она. — За агитацию в пользу профсоюза. Это оговорено в его контракте. Вы знаете. Сегодня в полдень. У вас есть пять часов. Я предлагаю сразу начать упаковывать вещи. Он опять приподнял котелок, повернулся и быстро вышел. Энн закрыла дверь, затем прислонилась к ней спиной. Слезы потекли по ее щекам. Том вошел в комнату. Она взглянула на своего молодого постояльца из Богемии. — Я знала, что когда-нибудь это случится, — произнесла Энн в отчаяньи. Затем она вернулась в спальню, чтобы попытаться разбудить своего все еще пьяного мужа. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ О, МОЙ МУЗЫКАНТ В СТИЛЕ РЭГТАЙМ ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Элегантно одетая публика, заполнившая Театр Бельведер, встала, аплодисментами приветствуя знаменитую актрису, склонившуюся в низком поклоне. Затем, подражая знаменитому жесту Сары Бернар, под занавес, Мод Чартериз выпрямилась и, прижав обе руки к губам, послала в зал воздушный поцелуй, а затем в широком жесте свела перед собой руки, как бы обнимая всех в зале. Это им понравилось. Им нравилась ее царственная красота. Она вступила в возраст, когда женщинам присуща элегантность, и им импонировала эта элегантность. Мод Чартериз была обаятельной и обладала приятной внешностью. За исполнение главной роли в спектакле «Леди Фредерикс» она получала значительную сумму в две тысячи долларов. Ее обожали тысячи нью-йоркцев — поклонники театра и ее самой. «Мир у моих ног. А мне только тридцать семь, — торжествующе думала она, отступая вглубь сцены, пока перед ней опускался занавес. — Миру моих ног». Ее костюмерша по имени Вивьен снимала с Мод парик, когда театральный посыльный появился у двери ее уборной. — Мисс Чартериз, там, у входа на сцену, один человек хочет вас видеть, — сказал он. — Но он не похож на джентльмена. По правде говоря, он больше похож на бродягу. Но он уверяет, что знаком с вами. — Бродяга? — недоверчиво переспросила Мод, глядя на него в свое зеркало. — У него итальянская фамилия. По-моему, Санторелли. Говорит, что работал садовником у вас в Италии. «Марко!» — внезапно она вспомнила Калабрию и свою виллу д'Оро, вспомнила располагающий к лени, весь пропитанный солнцем полдень на выходящей к морю террасе. И прекрасного Марко… — Проведи его сюда, Тедди, — сказала она. — Вивьен, дорогая, сенатор Огден сейчас ждет меня в своей машине перед театром. Не будете ли вы так любезны спуститься вниз и сказать ему, что я задержусь на несколько минут? — Да, мадам. Оставшись одна, Мод зашла за ширму, чтобы надеть свое светло-голубое вечернее платье. Один из самых богатых людей Нью-Йорка, сенатор Фиппс Огден, пригласил ее на ужин с шампанским в ресторан Дельмонако. Ей нравился влюбленный в нее сенатор и обольщало наличие всех этих миллионов у янки, но при этом он мог и немного подождать. Ей было очень любопытно вновь увидеть Марко и узнать, что с ним стало после двух лет, проведенных в Америке. Она сама была несколько удивлена тому, насколько это ее взволновало. Однако, первое, что испытала она при его появлении, было легкое разочарование. Он, действительно, был похож на бродягу. Его дешевый костюм был весь в грязи, потрепанная шляпа, которую он держал в руках, похоже, была украдена у лошади. Ему бы не мешало побриться и постричься… Он выглядел, как бездомный итальяшка. — Итак, Марко, — произнесла она, выходя из-за ширмы, — похоже, ты еще не завоевал Новый Свет. Но все равно мне приятно увидеть тебя снова. А как продвигается твой английский? — Все лучше и лучше, синьора. Ваши уроки мне очень помогли. — Рада слышать это. Она подошла к нему вплотную и стала разглядывать его более внимательно. Ее глаза медленно скользили, начиная с его поношенных ботинок, вдоль его тела и наконец остановились на его лице. «Ему необходимо помыться, — подумала она, — но, Боже мой, он же самый сексуальный мужчина, которого я когда-либо видела в жизни!» — Ты видел спектакль? — спросила она. — Я не мог купить билета, у меня нет денег. — Ну да, конечно. Это же совершенно очевидно, — она несколько поколебалась. — Ну, так что же? Она бы сказала, что с ним случилось какое-то несчастье. — Синьора однажды предложила мне работу, — вымолвил он наконец. Казалось, каждое слово обжигало ему губы. — Вы помните? — О, да! — Ну, я… мне нужна работа… теперь. Их глаза встретились. — Понятно. Теперь ты не такой гордый. — Я не могу позволить себе быть гордым. Слегка усмехнувшись, она подошла к туалетному столику, открыла кошелек и извлекла из него какие-то деньги. — Вот тебе пятьдесят долларов, — сказала она, передавая их ему. — Купи себе приличную одежду, помойся, а завтра утром придешь ко мне в номер в гостинице «Уолдорф Астория». Скажем, в десять часов. И тогда мы все обсудим. Марко посмотрел сначала на деньги, потом на Мод. Он сам себе был противен. — Спасибо вам, — с трудом он выдавил два слова и вышел из комнаты. Мод Чартериз все еще улыбалась. Ее номер на пятом этаже отеля «Уолдорф Астория» выходил окнами на Тридцать четвертую улицу и Пятую авеню, а на углу по диагонали высился новый красавец-магазин «Альтман». Из своих окон она могла проследить те значительные перемены, которые произошли за последние годы именно на Пятой авеню: машин было уже гораздо больше, чем лошадей. Однако, новшества в чем-то другом, куда менее заметно, вытесняли живучий девятнадцатый век в первое десятилетие двадцатого. Четыре месяца тому назад на вечеринке на вилле под Парижем Мод встретила двадцатилетнюю неудавшуюся актрису с не очень хорошей репутацией. Девица, внебрачная дочь мелкого торговца, жила в то время с богатым французским коннозаводчиком по имени Этьен Базан и открыто бросала вызов помпезной моде богатых с их плюмажами, вычурными платьями и огромными, как колесо телеги, шляпами тем, что одевалась скорее как школьница, нежели как дама. Ее белые воротнички и спортивного покроя платье произвели на Мод такое сильное впечатление, что она купила несколько платьев такого стиля у молодой Габриэль Шанель, не подозревая, что через пятнадцать лет эта женщина произведет переворот в моде и швырнет последний ком земли в могилу девятнадцатого века. И сейчас на Мод было одно из этих платьев, в котором она тоже походила на школьницу. Она сидела за столиком в гостиной своего роскошного номера и, глядя на Марко, потягивала мелкими глотками кофе. Марко стоял перед ней, чувствуя себя очень неловко в новом костюме, купленном на ее деньги. — Значит, работа в доках тебе не понравилась. И грузовик свой ты разбил, — произнесла она и сделала еще один глоток кофе. — Так что пока твоя жизнь в Америке далека от того, чтобы назвать ее сказочной или прекрасной. Но я бы сказала, мне нравится то, что ты хотя бы попытался начать свое дело. По крайней мере, это говорит, что у тебя есть амбиции, о существовании которых я всегда подозревала. А теперь ты готов заняться распродажей всех своих чар, чтобы только получить то, что американцы назовут авансом. — Если бы у меня было пятьсот долларов… — Да, да! Я знаю — ты смог бы основать автомобильную империю. А почему ты думаешь, что твои достоинства стоят пятьсот долларов? Он пожал плечами. — Ты хоть осознаешь, — продолжала она, — что я не какая-нибудь старая ведьма? Я всемирно известная актриса, и у меня было — и есть до сих пор — много мужчин. Мужчин, имеющих и воспитание, и образование, не то что какой-то там неотесанный деревенский парень, за которого мне придется краснеть в обществе. — Но синьора сама предложила это… — Да, я знаю. Синьора сделала тебе предложение. Я допускаю, что синьора имеет некоторую слабость к итальянцам. Так какой же сумасшедший план созрел в твоей голове? — спросила она. Он опять пожал плечами: — Все, что пожелает синьора… Она побарабанила по столу своими наманикюренными ноготками, обдумывая его слова. — Видишь ли, Марко, если мы вернемся к этому отвратительному, ничтожному соглашению, кончится это тем, что ты меня возненавидишь. Себя ты уже ненавидишь сейчас, ненавидишь за то, что пришел сюда. О, не пытайся это отрицать. Я знаю, что говорю. У тебя есть определенные внешние данные для того, чтобы быть «жиголо», но ты не тот человек, чтобы стать им, что мне в тебе и нравится. Это делает тебя еще более привлекательным. Я не выношу праздных мужчин, ненавижу слоняющихся бездельников. В тебе же есть что-то очень земное и привлекательное. — Я рад, что синьора находит меня привлекательным. — Не наглей. Если я купила тебя, то куплю тебя только вежливого. Вопрос в том, стану ли я тебя покупать. — Вы не стараетесь облегчить себе эту задачу, — сказал он, выходя из себя. Он чувствовал себя куском мяса в мясной лавке. — А почему я должна себе что-то облегчать? Козыри в моих руках — это деньги, а это самые большие козыри в жизни. О, я представляю, Марко, что ты сейчас чувствуешь. Я не раз оказывалась в твоем положении в офисах менеджеров, где я должна была пускать в ход свои чары, чтобы получить роль, которую я хотела. Это мир мужчин, и я должна была всю свою жизнь сражаться с ними, чтобы достичь того, что я имею сейчас. Эта постоянная борьба несколько закалила меня, сделала чуть циничной, но тем не менее я выстояла. Она раскрыла сумочку и достала оттуда золотой портсигар и зажигалку. Взяв из портсигара сигарету, она поднесла ее к губам, а зажигалку протянула Марко. Он вспомнил. Взял зажигалку и помог ей прикурить. Она выпустила дым и продолжила: — Мой отец, что, может, звучит невероятно, был приходским священником в Линкольншире. Он отрекся от меня, когда я ушла в театр. Он считал эту профессию непристойной. Даже сейчас он отказывается разговаривать со мной. Мой муж, любящий порисоваться Эдмонд Чартериз, имел обыкновение напиваться и бить меня. А потом, пять лет назад он забрал все мои деньги и сбежал в Бразилию с русской балериной. Затем были все эти менеджеры, которые, скажем так, «использовали» меня, впрочем, в той же степени, как и я их. Я боролась с мужчинами всю свою жизнь. Однако, теперь ситуация несколько изменилась. Сейчас здесь, в этой комнате, ты и я — это уже мир женщины. Не так ли? Если бы я была мстительной, то это был бы подходящий момент. Она снова затянулась сигаретой. — И все-таки я мстительна. Сними одежду, Марко… У него расширились глаза: — Что..? — Раздевайся. Я никогда не покупаю товар, хорошенько не разглядев его. Я хочу посмотреть тебя. — Нет! — О-о! Знаменитая мужская гордость? Когда женщины раздеваются перед мужчинами, это ничего, они могут смотреть на них масляными глазами и распускать слюни, но совсем другое дело, если все наоборот? Очень хорошо, можешь не раздеваться. И желаю успеха твоей автомобильной империи. — Вы намеренно стараетесь унизить меня! Она улыбнулась: — Конечно, стараюсь. Это — часть удовольствия. Прощай, Марко. Он в ярости смотрел на нее. «Деньги, — думал он, — деньги! У нее они есть, и я могу получить их у нее. Деньги… Я должен получить деньги!» Он медленно снял пальто. Затем развязал галстук и стал расстегивать рубашку. Она наблюдала, как зачарованная, продолжая курить сигарету. Когда он снял с себя все, она отбросила сигарету, поднялась и, медленно осматривая его, обошла вокруг. — Ты сложен просто великолепно, — сказала она. — Но откуда у тебя на руках эти ужасные шрамы? — Я одолжил деньги у ростовщика. А когда не смог вернуть их, он привязал меня к радиатору. — Бог мой! Это же инквизиция! Ты серьезно? — Совершенно серьезно. — Значит, ты был просто дураком, обратившись к ростовщику. Тебе следовало сначала прийти ко мне. — Об этом я не подумал. Да и не очень я уверен, что мне лучше иметь дело с вами. — Разумеется, это лучше, дорогой мальчик. Конечно, лучше. Знаешь, мне особенно нравится твоя спина. Я всегда имела пристрастие к мужским спинам, а твоя совершенно особенная. Такая ровная и сходит буквально на конус… Она легко провела рукой по его спине, а затем коснулась ягодиц. — А от твоего зада я просто без ума. — Пускаете слюни, — сухо спросил Марко. — Определенно, — прошептала она, целуя его в плечо. — По-моему, мы уже можем заняться делом. Через три дня, прыгая через две ступени вверх по лестнице дома на Черри-стрит, он мчался к себе, буквально ворвавшись в свою комнату. Джейк сел на постели, продирая глаза: — Марко! Где ты пропадал? — Слушай, мы уезжаем из этой дыры. Одевайся. — Но тебя не было три дня?.. — Никаких вопросов. Собирайся. Пошли. Мы переезжаем. — Куда? — Увидишь. Давай! * * * Часом позже Марко отпер замок в двери квартиры на первом этаже очень красивого городского дома на площади Святого Луки в Гринвич Виллидж, и два молодых иммигранта вступили в большую пустую гостиную. Потолки были высокие, а два больших выходивших на юг окна смотрели на парк, раскинувшийся на противоположной стороне улицы. В вечерние часы он дарил им прохладу. Здесь был и камин с красивой деревянной полкой. В дальнем конце гостиной двойная дверь вела в другую большую комнату, выходившую окнами в сад за домом. Джейк оглянулся вокруг. — Это чье? — Мое, — ответил Марко. — Наше! Пошли, я тебе покажу. Эта задняя комната обычно использовалась как столовая… Посмотри, какой красивый сад… А какая кухня! Новая газовая плита, холодильник, раковина с водопроводной водой — все! И ты не поверишь, Джейк, — ванная! Смотри! Видишь? Туалет, ванная, раковина. Больше никаких уборных во дворе! Он торжествующе улыбался, когда Джейк во все глаза разглядывал белую ванную комнату и кухню. — Но такое место должно стоить состояние, — задумчиво проговорил он. — Сорок долларов в месяц. Я уже подписал контракт с хозяйкой, очень приятной старой леди, которая живет наверху. Разве не красиво? Джейк смотрел на него, на новый хорошего покроя темно-синий костюм. — Но где ты возьмешь деньги? — спросил он. — О чем ты беспокоишься? Я плачу за квартиру сейчас, а когда тебе удастся продать песню, ты отдашь мне. Джейк, мы не вернемся обратно в крысиную нору на Черри-стрит. Мы будем жить, как американцы. Джейк отрицательно покачал головой. — Я не могу позволить тебе делать это для меня… — сказал он. — А почему бы и нет? Мы ведь друзья, верно? — Разумеется, но… Марко, где ты взял деньги? Юный итальянец вздохнул. — Ну, хорошо. Я расскажу тебе. Я пошел к мисс Чартериз. По-моему, ты обычно смеялся, когда я рассказывал тебе о ней, а она… Ну, я ей нравлюсь. Понимаешь? И… хм… Ну, черт возьми, я теперь ее молодой человек. Джейка, казалось, хватил удар: — Ты хочешь сказать, она платит тебе за..? — Послушай! Это наш секрет. Хорошо? Но я скажу тебе правду. Она без ума от меня. Она и стонет, и вскрикивает… она просто сходит с ума, как старая ведьма в огне. Я был у нее в гостинице и даже курил. Смотри, настоящее золото! А внутри… Это она мне дала, — он достал золотой портсигар из кармана пиджака. — Она купила его для меня у Тиффани, а я даже не курю. Настоящее золото. А посмотри внутри: «Моему юному богу — Марко». Как тебе это нравится? Она купила мне этот костюм у «Братьев Брукс», кучу рубашек, ботинки… Она просто без ума от меня! И смотри — у меня чековая книжка. Она открыла мне счет в банке. Я намерен купить два новых грузовика и буду иметь колоссальный успех. Как ты на это смотришь? Молчание. Марко водворил на место портсигар и чековую книжку. — Я понимаю, о чем ты думаешь, — произнес он тихо. Я — «жиголо». И ты прав. Я этим совсем не горжусь. В. действительности, я даже, пожалуй, стыжусь этого. Но, Джейк, Бог наградил тебя талантом писать песни. И тот же Бог не дал мне практически ничего, кроме того, что женщинам нравится смотреть на меня, и я неплох для них в постели. Что же я, сумасшедший, чтобы не воспользоваться этим? И в Италии молодые люди оказывают подобного рода услуги богатым женщинам. Вот я и подумал, какого черта, Марко, ты не можешь заняться этим в Нью-Йорке и выбраться таким образом из этих трущоб. Он как-то робко взглянул на Джейка. — Ты… хм… мы по-прежнему друзья? Джейк буквально давился от смеха. — Что же тут смешного? — По-моему, это просто замечательно, — смеялся Джейк. — Я так рад, что мы выбрались с Черри-стрит. — Значит, ты переезжаешь вместе со мной? — А ты как думал? Конечно, переезжаю. Я бы хотел, чтобы какая-нибудь старая богачка заплатила бы мне тоже. Теперь они, похлопывая друг друга, хохотали оба. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ — Твои размышления не стоят и цента. Бриджит О'Доннелл опиралась о металлическую ограду балкона, выходившего на Большой зал Иммиграционного центра Эллис Айленд. Она обернулась к стоявшему позади нее Карлу Траверсу. — Я просто наблюдала за иммигрантами, — сказала она, вспоминая тот день, когда она сама проходила через Эллис Айленд и представляя, чем каждый из них будет заниматься в Америке, и придумывая миллион историй, которые они будут рассказывать своим внукам. — Вы поужинаете со мной сегодня вечером? — мягко спросил он. Она вздохнула. — Доктор… — Карл, — поправил он ее. — Если вы не против, здесь будет «Доктор Траверс», — сказала она. — А Карл — в Нью-Йорке. Я не хочу, чтобы о наших отношениях распускали сплетни. — Так, мы поужинаем вместе? У меня дома. Я неплохо готовлю. На самом деле. — Вы уже достаточно долго пытаетесь затащить меня к себе домой и, похоже, единственный путь прекратить эти уговоры — согласиться. Но никаких амурных дел. — Никаких амурных дел. Она работала с ним на Эллис Айленд уже месяц, и Карл Траверс безнадежно влюбился в нее. И единственное, о чем он мог думать, были именно «амурные дела». * * * Он жил на втором этаже красивого кирпичного дома, построенного в викторианском стиле, на Гроув-стрит недалеко от Шеридан сквер. Он снимал там квартиру из двух комнат, заполненную, если не переполненную, книгами. — Похоже, вы любите читать? — сказала она, войдя в комнату. — Люблю. Книги — самое важное в моей жизни после медицины. И после вас. Он прикрыл дверь, обнял ее и начал целовать. — Позвольте мне хотя бы снять шляпку, — запротестовала она, легонько отталкивая его. — Бриджит, я люблю вас. — Продолжайте, продолжайте! Если бы вы были ирландцем, я бы сказала, что вы — безграничный льстец. Она положила шляпку на столик, он помог ей снять пальто. — Это совсем не лесть. Находясь с вами каждый день в офисе, я… — Т-ш-ш, — она приложила палец к губам. — Вы очень приятный мужчина, и вы мне симпатичны. Но я не хочу, чтобы вы делали из себя дурака. Она подошла к окну. — У вас красивый вид из окна, — сказала она, глядя вниз на Гроув-стрит. — Мне нравится Гринвич Виллидж. Это очаровательное место, здесь забываешь, что живешь в таком большом городе. Он подошел сзади и положил руки ей на плечи. — Вы останетесь со мной на ночь? — прошептал он. — Что вы сказали? Я — девственница. — Тогда выходите за меня замуж. Она обернулась и пристально посмотрела ему в лицо. — Вы, что, серьезно? — мягко спросила Бриджит. — Очень. Она подошла к маленькому столику и села на деревянный стул. Минуту она размышляла. Затем подняла на него глаза. — Если вы заявляете это столь серьезно, — сказала она, — думаю, вам стоит знать обо мне то, что не знает никто. Поклянитесь мне, что вы будете держать это в секрете. Он был немного озадачен. — Ну, я полагаю… — Никаких «полагаю». Поклянитесь. — Хорошо, я клянусь. Она стала нервно перебирать пальцами, вспоминая Джейми. Она так давно хотела рассказать все это кому-нибудь. И, хотя она держала Карла на расстоянии, он ей был больше, чем просто «симпатичен». Если он действительно хотел на ней жениться, тогда именно сейчас был момент, чтобы подвергнуть его любовь испытанию. Слезы наполнили ее глаза, когда она сказала: — В Ирландии меня разыскивают за убийство. Глаза Главного медицинского эксперта выкатились из орбит. Он опустился на стул. — Кого… вы убили? — Никого. Да и не смогла бы никого убить. Но некоторые люди, с которыми я была знакома в Дингле, — они были фении, и я не смогу назвать вам их имена — задумали совершить некий акт против англичан и решили, что они выкрадут одного из английских лордов. Таким путем они надеялись заставить английское правительство принять закон о самоуправлении Ирландии. Итак, они выбрали графа Уэксфорда — он был очень богат и обладал связями. И, кроме того, они знали, что Джейми питает слабость к женщинам, и они попросили меня, чтобы я помогла им. Они поклялись, что никогда не причинят ему вреда, что не тронут и волоса на его голове, а я была настолько глупа, что поверила им. Мы с Джорджи так или иначе собирались отправиться в Америку, и я рассчитала, что это будет моим последним делом на благо старой любимой Ирландии. — И как вы помогли им? Она посмотрела на него несколько отстраненно. — Только что я говорила вам, что я девственница. Это неправда. Я была любовницей Джейми. «Счастливый Джейми», — подумал Карл Траверс. — Дело в том, — продолжала она, — что я влюбилась в него. Конечно, он был сноб и он был высокомерен, но… ну, он хорошо знал, что надо делать в постели. Потом они выкрали его, а я оказалась здесь. А через несколько дней из газет я узнала, что они убили его. Слезы покатились по ее щекам. — Клянусь, я никогда бы не сделала этого, если бы я могла предположить, что они пойдут на это. Но теперь: если бы англичане поймали меня, они бы меня повесили. Она вытерла слезы. — Итак, теперь вы знаете, что меня разыскивают за преступление и даже знаете больше: вы еще не передумали жениться на мне? Он встал, прошелся по комнате, встал перед ней на колени и взял ее руку. — Если вы станете миссис Карл Траверс, — прошептал он, — вы станете американкой, и они, по крайней мере, не смогут депортировать вас. Бриджит мигнула от удивления. Она никогда не думала об этом. Фиппс Огден был выбран на второй срок в сенат от штата Нью-Йорк, а до этого он был партнером Дж. П. Моргана. Он занялся политикой не из жажды власти, но, как он это понимал, ради служения обществу, что являлось семейной традицией на протяжении нескольких поколений. Его отец был послом при английском дворе в первой администрации Кливленда, его дед был Государственным секретарем при Милларде Филлморе, а его пра-прадед подписывал Декларацию Независимости. Богатела Америка — богатели и Огдены, начав с морских перевозок, а затем занявшись банковским делом. Но уже дед Фиппса сделал Огденов очень богатыми благодаря своему хобби скупать недвижимость, чем он и занимался на Манхэттене еще до Гражданской войны, когда большая часть острова была еще занята фермерскими хозяйствами. В результате Фиппс являлся теперь владельцем довольно большого куска Ист Сайда, а его реальный доход ежегодно составлял более двух миллионов долларов. Высокий, красивый, похожий на аристократа, с серебристой сединой, хорошо одетый, благородный, может, чуточку лишенный чувства юмора, но прекрасно воспитанный, один из известнейших людей в высшем свете Нью-Йорка, Фиппс познакомился с Мод Чартериз два года тому назад в Лондоне и буквально потерял голову. Тогда еще была жива его жена — теперь же, овдовев, Фиппс в свои пятьдесят шесть вел себя, как мальчишка, с тех пор, как Мод начала свои гастроли на Бродвее. — Фиппс! — воскликнула Мод, открывая дверь своего номера-люкса в «Уолдорфе-Астория». — Почему ты… — Знаю, знаю, я пришел без звонка, — сказал он, входя в дверь и вручая ей дюжину роз, — но ты избегаешь меня, и я испугался, что я тебя теряю. — Дорогой, розы просто чудесные, но я немного простужена… — начала она. — Мод — ты самая красивая женщина на нью-йоркской сцене и самая великая английская актриса… — Хватит, хватит. — …но ты и самая большая обманщица. Вчера мой друг видел тебя в «Братьях Брукс» с очень интересным молодым человеком. Так что, я думаю, у тебя нет простуды — ты просто меня избегаешь. Кстати, я приготовил для тебя один небольшой подарок, даже если у тебя нет простуды. Она поставила розы в вазу и взяла у него из рук длинную бархатную шкатулку с гравировкой «Картье». Открыв ее, она достала браслет, усыпанный рубинами и бриллиантами. — Ты знаешь путь к моему сердцу, — сказала она, разглядывая браслет. — Он необыкновенно красив. — Позволь мне надеть его тебе на руку. Марко в соседней комнате быстро надел трусы и на цыпочках подошел к двери. Он увидел Фиппса, застегивающего на Мод браслет. Затем он увидел, как они поцеловались. — Спасибо, дорогой, — сказала Мод. — Я люблю экстравагантные подарки. — Итак, что это был за молодой человек? — О, дорогой, — проговорила она, пройдя к столику за сигаретой, чтобы выиграть время. Когда прозвенел звонок, она с Марко занималась любовью. — Надеюсь, ты не превратился в безумного ревнивца? — Когда женщину, которую я люблю, видят на людях с молодым мужчиной вдвое моложе ее, я становлюсь безумно любопытным, — сказал он. — Это не очень галантно, — ответила она, любуясь браслетом и взяв из портсигара сигарету. Он поднес зажигалку. — Согласен. Так кто он? — Его зовут Марко Санторелли. Он был садовником на моей вилле в Калабрии. Он очень хотел уехать в Америку, и я занималась с ним английским. На прошлой неделе он пришел ко мне в театр и сказал, что полностью разорился. Я пожалела его, — он на самом деле хороший человек — я купила ему кое-какую одежду и дала деньги, чтобы он смог выбраться. Обвиняемый просит, чтобы его оправдали. Фиппс колебался. — Ты покупала ему одежду в «Братьях Брукс»? — Дорогой, ты же сам говорил мне, что это лучший магазин мужской одежды в Нью-Йорке. У меня нет привычки ходить по дешевым лавкам. Он улыбнулся и поцеловал ей руку. — Тогда обвиняемый оправдан. Извини, Мод, — сказал он. — Забудем об этом? — Не знаю. Ты был очень подозрителен, очень настойчив. Я удивляюсь, как еще ты не бросился в мою спальню, чтобы искать там любовника под кроватью. Марко, подслушивавший за дверью спальни, был изумлен ее выдержкой. Мод хорошо знала, как справиться с непредвиденной ситуацией. Фиппс рассмеялся. — Красивый молодой итальянский любовник под кроватью! Это замечательно! Марко бросил взгляд на постель и пожал плечами. Все это не казалось ему столь замечательным. — Так или иначе, позволь мне пригласить тебя на ленч, — сказал сенатор. — И там ты простишь меня. — О, я уже прощаю тебя. Но ленч — это звучит заманчиво. Поезжай в Пикок Элли и подожди меня там, пока я приму душ и оденусь. — А не мог бы я подождать тебя здесь? Она мягко улыбнулась. — О нет, дорогой, тогда мой молодой итальянский любовник, который прячется под кроватью, не сможет выйти. Фиппс Огден расхохотался: — Ты права! Я спускаюсь вниз… как, ты сказала, его зовут? — Марко. — Тогда Марко сможет надеть штаны и выскользнуть из спальни. Марко казалось, что мужчина развлекается. Когда он, наконец, ушел, Мод вернулась в спальню, разглядывая браслет на руке. — Кто это? — спросил Марко. — Мой богатый сенатор. Взгляни, Марко, этот браслет — божественный. Он стоит не менее десяти тысяч долларов, — проговорила она. Марко уставился на сверкающие драгоценные камни. — И это даже не Рождество, — проговорил он. — Для богатых Рождеством является каждый день. Она обошла вокруг кровати и сказала: — Фиппс очень мил, но у него совершенно отсутствует чувство такта. Он не мог прийти в более неподходящий момент. Она легла на кровать и распахнула свое красивое шелковое кимоно, обнажив изящную красивую фигуру. Она улыбнулась Марко и протянула к нему руки. — Мой молодой итальянский любовник может теперь закончить то, что он начал, когда его прервал Фиппс своим приходом, — сказала она. Марко почесал подбородок. — А может быть так, что итальянский любовник сегодня не в настроении? Мод недовольно фыркнула, злясь на его иногда возникающие приступы упрямства. Она знала, что их связь тяготит его, и проявления его гордости даже нравились ей. Несмотря на аморальность ситуации, она даже испытывала к нему уважение, большее, чем желание, что немного удивило ее. Она знала о его амбициях. Она наблюдала, как он смотрел на нее, когда она завтракала, одевалась, как он слушал ее прекрасный, отточенный на сцене английский, и учился, учился… Марко хотел от жизни гораздо большего, чем быть просто «жиголо». Ей пришла в голову мысль, что было бы здорово помочь ему добиться этого, хотя, как она смогла бы это сделать, она еще не знала. И она решила не заставлять его. Да и сама она не собиралась возвращаться в постель. — Отлично, — сказала Мод, вставая. — Я тоже не в настроении, поразмышляй об этом. Это очень удивило Марко. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ — Эл Джолсон считает, что в тебе кое-что есть, малыш, — сказал Джейку Абе Шульман. — Он звонил мне позавчера из Рочестера и говорил о тебе. Он считает, мне стоит помогать тебе. — Вы уже помогли мне, мистер Шульман. — Абе. «Мистер Шульман» напоминает мне мою старость. И не благодари меня — ненавижу все эти «спасибо». Я жду от тебя одного: песен-хитов, но пока я их от тебя не получил. Я думаю, пора тебе войти в бизнес, малыш. Ты знаешь, что такое песня, которая сможет сыграть роль рекламы? — Нет. — Боже! Ты, действительно, недотепа. Когда я публикую песню, ты берешь ноты и несешь их в разные музыкальные магазины, где проигрываешь их владельцам эту музыку, чтобы они ее купили. Понял? И исполнителям ты также проигрываешь ее, чтобы они пели твои песни. Понял? Все это, действительно, необходимо. Я буду платить тебе тридцать пять долларов в неделю. Так что, бросай эту грязную работу официанта и передай моему кузену, что он дешевый сукин сын и может засунуть себе в зад свой тухлый бар. Тогда он предложит тебе повышение. Он начинает шевелиться только тогда, когда на него давят, наступают. Новая работа подоспела для Джейка как раз вовремя. Он, как ему казалось, уже превращался в «голубого», обслуживая столики. А теперь он начинал участвовать в шоу-бизнесе, и перед ним открывались многие дороги. Он закончил курс изучения английского языка, но продолжал заниматься самостоятельно. Он накупил книг по английскому языку и все свободное время штудировал их. В результате он знал об английском больше, чем, может быть, большая часть коренных американцев. Он узнал, например, такой интересный факт, что африканские два слова «yaw kay», означавшие «хорошо», преобразовались американскими рабами в «o'key». Он все еще говорил с акцентом, но уже не таким смешным, а его абсолютный слух помогал улучшению его разговорной речи. Большинство иммигрантов оставались или по доброй воле, или в силу сложившихся обстоятельств, в этнических гетто, где говорили на родном языке и пользовались английским только тогда, когда вынуждены были это делать в силу обстоятельств. Тем самым они были заранее обречены никогда не научиться правильно говорить по-английски. И только их дети, а может, внуки, смогут разговаривать на чистом английском. И только благодаря неожиданному счастью, свалившемуся на голову Марко, и его щедрости, оба друга жили в окружении «американцев». Одним из их соседей по площади св. Луки был молодой Джимми Уолкер, который в один прекрасный день станет мэром города. Так что, оба они, «американизировались» гораздо быстрее, чем большинство их современников. Очень редко Джейку приходило в голову, что с тех пор, как он покинул Россию, он ни разу не был в синагоге. Он становился американцем вполне и даже слишком. Ей было двадцать три года. Дочь трамвайного кондуктора из города Флашинга штата Нью-Йорк, она была ошеломляюще красива и невероятно честолюбива. Она пела и мечтала стать «звездой» эстрады. На афишах она представляла себя как «несравненную Нелли Байфилд, певчую птичку из Флашинга» («не несравненная, а поганая», как выразился Абе, когда рекомендовал Джейку присмотреться к ней. «Говорят, она совершенно невыносима»). Ее номер, по мнению Абе, не стоил и пары добрых слов, но у нее были поклонники среди богатых и влиятельных людей в городе, потому что голосок у нее был, действительно, приятный, и, чего никак нельзя было отрицать, она была очень хороша собой. И когда Джейк, стоя в глубине зала клуба «Кавендиш», наблюдал, как она исполняла для двадцати заполненных биржевыми маклерами столиков песню «Когда окончен бал…», он уже знал, что Абе был прав только отчасти. Ее номер, на самом деле, не стоил внимания, а голос был только приятный, но она была не просто хороша — она была потрясающе красива, являя собой светловолосое воплощение эротических грез Джейка, которые ему когда-либо являлись. От Нелли Байфилд в прелестном белом платье и белой шляпе с перьями под белоснежным зонтиком у Джейка перехватило дыхание. Клуб «Кавендиш» считался первоклассным заведением «для курящих», где бизнесмены могли укрыться от своих жен, вкусно поесть, забыв про партии и соглашения, и выпить. Зал был отделан темными панелями, на стенах висели литографии на спортивные темы, оленьи головы и портреты, выполненные маслом, известных членов клуба, одним из которых являлся Тедди Рузвельт. Первые три этажа здания клуба на Западной Сорок восьмой улице, отделанные Стенфордом Уайтом, отводились под бары, библиотеки и бильярдные, а на четвертом этаже помещался зал ресторана, где Уайт соорудил в углу небольшую сцену для разного рода представлений. Нелли выступала в «Кавендише» в течение четырех месяцев, исполняя с оркестром из шести человек два раза за вечер по номеру. За это она получала триста долларов в неделю, что было достаточно высокой платой. Но Нелли это ужасно надоело, кроме того, у нее совершенно не было времени на отдых. И хотя «Кавендиш» был первоклассным местом, это все-таки был не Бродвей. Несравненная Нелли Байфилд так мечтала попасть на Бродвей, что почти осязала его и ощущала на вкус. Но ее агент, Уильям Моррис, все еще держал ее в клубе, уверяя, что для Бродвея она еще не готова. — Не готова? — кричала она на него на прошлой неделе. — Когда же я буду готова? Когда мне будет восемьдесят? Несравненная Нелли вышла из себя. Она снимала грим в своей крохотной уборной, когда услышала стук в дверь. — Войдите! — крикнула она и увидела в зеркале, как, открыв дверь, в уборную вошел худощавый молодой человек в дешевом костюме. — Мисс Байфилд, меня зовут Джек Рубин. Я работаю с компанией Шульмана по распространению музыкальных произведений… — Абе Шульман — неотесанный карлик, — прервала она его, — и я ни за что не стану петь что-либо из его песен, тем более, что он распространяет музыку Франца Шуберта. Джейк остолбенел. — Хм… да… Понимаете, у вас такой прекрасный голос, но я бы сказал, репертуар чуть устарел… «Когда окончен бал» пели пятнадцать лет назад. А у меня есть совсем новая песня Фарли Бьюмонта под названием «Ты моя любимая, милая девочка…» — сказал он. — Вы что, смеетесь надо мной? Так называется песня? — спросила Нелли. — Да, и у нее чудесная мелодия. Легко запоминающаяся и в быстром темпе. Я бы хотел ее для вас наиграть. Обернувшись, она внимательно на него посмотрела. — Вы напрасно теряете время. У меня классический репертуар, и халтуру я не исполняю. — Но… — Вы напрасно теряете время, — повторила она. — Свое. И мое тоже. А теперь, пожалуйста, уходите. — Но, мисс Байфилд… — Я сказала — уходите. Какое-то время он еще постоял, пожирая ее голодными глазами. — Что ж, премного вам благодарен, миссис Байфилд, — вымолвил он наконец. — Но вы еще непременно и не один раз услышите обо мне. — С моим чертовым везением, возможно, и услышу. Закройте дверь. Здесь сквозняк. Все еще не сводя с нее глаз, он медленно закрыл дверь. — Я же говорил тебе, что она совершенно невыносима, — проговорил Абе на следующее утро, встретившись с Джейком в своем офисе. — Ну, и забудь о ней. Она изображает из себя, черт возьми, герцогиню. — Нет. Не думаю, что забуду ее, — отозвался Джейк. — Ей ужасно надоел ее номер. Я уловил это вчера вечером, когда слушал ее. И мне кажется, что, если бы мне удалось устроить так, чтобы она прослушала «Милую девушку», она бы ей так понравилась, что она бросила бы свой номер. Конечно, она поет потому, что ей платят большие деньги. — Хм… Я знаю. Абе задумался на минутку, а затем вытащил из кармана пачку банкнот и отсчитал двадцать долларов. — Вот, — сказал он, — дай это руководителю оркестра. — Зачем? — О, Господи! Ну, что за недотепа! Просвети его, дурака! Некоторые события, уходящие вглубь времени, оказывают влияние на всю вашу последующую жизнь. Так, 1 марта 1881 года император Александр II проезжал по улицам Санкт-Петербурга, и какой-то нигилист бросил в его карету бомбу. Убийство Александра II отозвалось волной жестоких еврейских погромов, поскольку значительную часть нигилистов составляли евреи. Погромы заставили многих из них, поддавшись панике, эмигрировать и, главным образом, в Америку. Спасаясь от погрома, оказался в Америке в 1907 году и Джейк Рубин. А еще в 1882 году мелкий торговец Давид Шеманский, также спасаясь от погрома, бежал из пограничного городка Шервинт царской Литвы. Он направился в Англию, а потом уже перебрался в Америку. Когда в Кастл Гарден спросили его фамилию, он не очень внятно назвал себя — Давид Шеманский из Шервинта — так что офицер иммиграционной службы понял ее и записал как «Давид Шуберт». Нареченный заново Давид Шуберт направился в штат Нью-Йорк, где какое-то время спустя сделался отцом трех сыновей — Сэма, Якова (или Джи-Джи) и Леви (или Ли). В 1900 году три брата — молодые, честолюбивые и влюбленные в театр — имея взятые в кредит пятнадцать тысяч долларов завоевали Нью-Йорк. К 1909 году «Братья Шуберт» владели четырнадцатью театрами в Нью-Йорке, за девять лет поставили более пятидесяти шоу и уверенно шли к тому, чтобы занять главенствующее положение в театральном бизнесе Нью-Йорка. В одном из их шоу популярная Нора Байес исполняла песенку «Свети мне, осенняя луна». Песенка стала невероятно популярной. И в этот вечер в клубе «Кавендиш» несравненная Нелли Байфилд, «Певчая птичка из Флашинга», вышла на сцену, чтобы также исполнить «Свети мне, осенняя луна». Совершенно очевидно, что выступление Нелли и убийство Александра II никак не могли быть связаны между собой, однако, события не развернулись бы таким образом, если бы двадцать восемь лет тому назад в Санкт-Петербурге не была брошена бомба. На Нелли было длинное красное бархатное платье, и вся она была усыпана бриллиантами, а волосы украшал плюмаж. Она было открыла рот, чтобы исполнить песню, когда к ее полному недоумению оркестр остановился и начал играть совершенно новую песню. Она глянула вниз на дирижера оркестра, когда кто-то с другой стороны запел «Ты моя милая, любимая девочка». И тут Нелли увидела подходившего к сцене и напевавшего своим никудышным голосом песенку Джейка Рубина. Он вложил ей в руки ноты и указал на зал ресторана. Не зная, что ей делать, Нелли начала петь песню вместе с ним, нервно улыбаясь, будто это так было задумано и входило в шоу. Живая и приятная мелодия наполнила зал. Когда они с Джейком закончили первый припев, он низко поклонился ей и поспешил со сцены, предоставив Нелли возможность закончить песню одной. Члены клуба «Кавендиш» пришли в бурный восторг. Несравненная Нелли показала им что-то новенькое, и это им явно понравилось. Раскрасневшаяся от волнения певица делала реверансы, пока, наконец, не ушла со сцены. Джейк с торжествующей улыбкой стоял за кулисами. — Видите? Что я вам говорил? — воскликнул он. — Им понравилось! Это — новинка и совсем не затасканная, как «Когда окончен бал…» Их это удивило, и им понравилось! Она свернула ноты, а затем изо всех сил ударила его ими по лицу. — Чтоб больше вы меня никогда так не удивляли, — сказала она, и, бросая ноты «Ты моя милая, любимая девочка» на пол, злобно добавила: — Ты, ничтожный, паршивый еврейчик! Джейк, держась за щеку, молча наблюдал, как она уходила в свою уборную. Если бы она вонзила в него десять ножей, она не смогла бы причинить ему большую боль. Антисемитизм в России Александра II был очень силен. Но не менее силен он был и в Нью-Йорке. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Несмотря на миллионы проповедей, которые читали во времена королевы Виктории и короля Эдуарда о греховности стяжательства и о зле богатства, в те времена мало у кого сохранились иллюзии о том, что бедность добродетельна. От нее исходило зловоние. Более того, общее отношение, санкционированное многими проповедниками, было таково, что, если ты беден, это твоя собственная вина. Таким образом, Марко довольно просто давал разумное объяснения своим отношениям с Мод. Если женщина продавала свое тело за деньги, он тут же приклеил бы ей ярлык проститутки. Однако, хотя он и сознавал, что роль «жиголо» не совсем уважаема в американском обществе, и его все еще не покидало чувство вины, он убедил себя, что он просто рационально мыслящий бизнесмен… может, и не совсем герой, но все же ведь ему удалось выбраться с Черри-стрит. Разве это не было самым важным? Всю свою жизнь он был хорошо знаком с бедностью и ненавидел ее. На банкноты Мод для него были куплены два грузовика, которые он поместил в гараж на Варик-стрит. Он нанял еще одного водителя, итальянца по имени Джино, и уже через несколько недель компания «Грузоперевозки Санторелли» делала хороший бизнес. Он зарабатывал честные деньги, и у него были щегольский гардероб, прекрасная квартира в хорошем районе, и что из того, что он не может претендовать на награду 1909 года за добродетельность. Он даже не стал вторгаться во владения Кейзи О'Доннелла. И потому не очень удивился, когда однажды днем, в субботу, возвращаясь из гаража на Варик-стрит и свернув за угол, он чуть не врезался в Джорджи и Бриджит О'Доннелл. — Привет! — крикнул он, остановившись. — Помните меня? Бриджит задержала на нем взгляд. — Вы были на пароходе, — проговорила она. — Вы танцевали с моей сестрой. — Точно! — Марко широко улыбнулся. — Мое имя — Марко Санторелли. А, как вам, девочки, в Америке! — Замечательно, — ответила Бриджит. — Мы решили присмотреть мебель для новой квартиры Бриджит, — сказала Джорджи. — Она выходит замуж на следующей неделе и переезжает на Гроув-стрит. — Значит, мы будем соседями. Я живу на площади св. Луки. Надо же, трудно поверить в это, но я занимаюсь тем же бизнесом, что и ваш дядя. «Компания грузовых перевозок Санторелли». Это — я. Он с важностью расправил плечи. — Да, это производит впечатление, — откликнулась Бриджит, которой он казался занимательным. — Вы хорошо выглядите, мистер Санторелли. Совершенно очевидно, что Америка рада вам. И я рада, что мы будем соседями. Марко посмотрел на глаза Джорджи, которые ему показались несколько странными. — А как вы, мисс? Вы еще не выходите замуж? — Боюсь, для мужчин у меня нет времени. — Нет времени? Почему? — Я учусь читать по Брейлю. — По Брейлю? А что это? — Это система чтения для слепых. Мысль, что эта привлекательная молодая блондинка не может видеть, как громом поразила Марко. — Я… я не знал, — пролепетал он, ошеломленный. На ней были прямая коричневая юбка, белая блузка и короткий жакет. Из-под маленькой аккуратной шляпки выбивались светлые волосы. Она подошла и дотронулась до его рукава. — Вы не против? — с нежной улыбкой спросила она. — Думаю, я вспомню ваше лицо. Он застыл в изумлении, когда она сделала еще шаг и мягко коснулась пальцами его левой щеки. А затем так же мягко провела ими по его носу, губам, подбородку и, наконец, по глазам. От ее деликатных прикосновений его сердце просто разрывалось на части. — Теперь я вспомнила вас, — сказала она, отводя руку. На самом деле, красивое лицо этого итальянца прорезалось в беспросветной окружавшей ее темноте. — Не смущайтесь. Я всегда делаю так. Марко бросил взгляд на Бриджит, которая кивнула ему в ответ, как бы говоря: «Все в порядке. Она, действительно, всегда делает так». — Извините, — сказал он. — Я забыл ваше имя. — Джорджи. Это уменьшительное от Джорджианы. «Джорджи. Как красиво! Джорджи, слепая лилия». У него в голове зародилась блестящая идея. — А вам нравится кино? — спросил он. Она немного смутилась. — Ну, я вряд ли… — О, нет, нет, не смущайтесь, — выпалил он. — Я бы хотел пригласить вас на фильм. Я буду рассказывать вам сюжет и буду вашими глазами. Улыбка Джорджи показала, что это предложение доставило ей удовольствие. — Какая прекрасная мысль! — воскликнула она и поискала руку Бриджит. — Бриджит, как ты думаешь, тетя Кетлин позволит мне пойти? — А почему бы и нет? Тебе уже двадцать один. Тебе давно пора ходить в кино… с молодым человеком, — добавила она, прямо впившись в глаза Марко. Марко, как и многие иммигранты, стал заядлым зрителем и почитателем синематографа: это было дешевое и понятное развлечение, позволявшее ему отвлечься от его ежедневной борьбы с английским и расслабиться. — «Дьявол в алой маске» идет в синематографе «Хейл» на Шеридан сквер, — сказал он. — И еще один ковбойский фильм. Хотите пойти сегодня? Мне страшно нравятся ковбойские фильмы. Там много скачут на лошадях, стреляют… пиф-паф! И убивают этих безумных индейцев! Джорджи начала смеяться. Внезапно в ее мире забрезжил свет. — Но, Джорджи, дорогая, ты почти не знакома с этим мужчиной, — уговаривала ее Кетлин О'Доннелл, когда они сидели за обеденным столом в ее бруклинском доме. — Ты познакомилась с ним на пароходе, а затем столкнулась на улице — и теперь он уже приглашает тебя в кино? Если ты спросишь мое мнение, он слишком торопится. Да, он еще и итальянец! Знаешь, у этих итальянцев совершенно отсутствует какая-либо мораль, если речь идет о женщине. Джорджи, одетая в свое лучшее и очень красивое платье, сидела напротив тетушки с чашкой чая в руке. — Ну, тетя Кетлин, что он может сделать со мной в зале синематографа? — О, там такое бывает! Я слышала, что происходит в некоторых из этих мест. Поцелуи и все такое прочее в темноте. Это не место для такой хорошо воспитанной девушки, как ты, — сказала она. — Но все сейчас ходят в кино. Это не как в твои времена, когда молодые люди должны были сидеть перед домом на террасе. Не волнуйся. Я могу о себе позаботиться. — Но он — итальянец! — Но Папа римский — тоже! — Попридержи язычок! И твой дядя не будет доволен, если он узнает об этом. Этот Санторель — или как там его — он его конкурент, ты же знаешь. — Знаю. И когда дядя Кейзи вернется из Детройта, я расскажу ему все секреты бизнеса Марко. Она услышала звонок в дверь, и ее лицо прояснилось. — А вот и он! Моя прическа в порядке? Кетлин встала, чтобы проводить племянницу до двери. — Да. Ты выглядишь великолепно, и в этом я тоже не вижу ничего хорошего. Итальянцы! — воскликнула она. — Постой, я хочу лично встретиться с этим Марко, и я скажу ему, что если он хотя бы дотронется пальцем до моей племянницы, ему придется очень плохо! Но несмотря на все свои ворчания по поводу Марко, Кетлин была рада за Джорджи: по крайней мере, хоть один мужчина заинтересовался ею, а ее воодушевление от похода в кино было так сильно, что Кетлин была не в силах отказать ей или настоять на своем сопровождении. Ее естественная непорочность еще более усиливалась от слепоты, что разрывало сердце тетушки Кетлин. Она знала, как сильно Джорджи зависела от Бриджит, чтобы суметь адаптироваться в этом новом для нее беспросветном мире, а поскольку на следующей неделе Бриджит покинет их, то в жизни Джорджи возникнет пустота. И, может быть, хотя Марко и был итальянцем… может, для Джорджи будет лучше, что в ее жизни появится кто-то еще. Но, когда она открыла дверь и взглянула на Марко, она подумал: «Он слишком красив, чтобы быть непорочным. И этот костюм! Где, интересно, водитель грузовика сумел приобрести такой костюм? Он стоит целое состояние». — Добрый вечер, — произнес с улыбкой Марко. Вы миссис О'Доннелл? — Да, — сказала Кетлин без тени теплоты в голосе. — И я хочу, чтобы вы знали, я отпускаю Джорджи с вами только потому, что ей очень хочется пойти в синематограф. И не задерживайтесь там допоздна! — Мы вернемся до полуночи, — сказала Джорджи, протягивая Марко руку. — Полуночи? Вы вернетесь в десять, или я знаю причину, почему вы задержитесь! — выпалила она и тут же подобрела. — Рада познакомиться с вами, мистер Санторелли. Теперь вы позаботитесь о Джорджи. Он уже помогал ей сойти по ступенькам. — Я позабочусь о ней, — сказал он. Он провел Джорджи по дорожке и помог залезть в свой грузовик. И они поехали в сторону Манхэттена. — Ты выглядишь необыкновенно. — Спасибо. — И, я думаю, тебе понравится в синематографе, — проговорил он. — Я жду с нетерпением. Синематограф, как буря, ворвался в большие города Америки. За четыре года, начиная с 1905, было открыто более трех тысяч синематографов. В Чикаго их было три сотни, в Питсбурге — более ста, и многие дельцы забросили свой бизнес, чтобы заняться этим быстро приносящим прибыль делом. Многие склады были превращены в залы синематографа, и поскольку залы на 200 мест уже считались театрами и для их открытия необходимо было покупать лицензию за 500 долларов, то многие открывали «дешевые» синематографы на 199 мест. Для этого нужен был еще экран, проектор и, может, пианист — и вы можете начинать свое дело. А, поскольку в синематограф ежедневно ходили около двух миллионов американцев, то это, действительно, было весьма прибыльное дело. — Алая Маска с ножом преследует Элен, — шептал Марко. Они сидели на правой стороне в последнем ряду синематографа «Хейл». Зал был до отказа заполнен зрителями, пианист наигрывал бравурную музыку из прелюдии Шопена. Джорджи с замирающим сердцем смотрела фильм глазами Марко. — Сейчас он опрокинет ее на спину… подожди! Он что-то услышал! Он поворачивается, прислушивается… думаю, что он окажется полицейским… О Боже, нет, это китаец, поставщик опиума… Алой Маске удалось незаметно проскользнуть… он спрятался за гардиной… Ух ты, как здорово! Чинк уже решил, что Эллен полностью в его власти… он подходит к ней… распутывает веревки… вытаскивает кляп… — Зачем? — Думаю, он хочет поцеловать ее. Ах, он… а вот и Алая Маска снова… он заносит нож над спиной Чинка… и вонзает. Ух! Чинк дергается и падает на колени… а Алая Маска снова и снова вонзает в него свой нож… Чинк умирает… Джорджи сжала руками подлокотники кресла и почувствовала в своей руке руку Марко. — Подожди…в деле участвуют еще два сына Чинка… они видят своего отца… достают ножи… и направляются к Алой Маске… — А Элен все еще привязана к стулу? — Да… Один из сыновей поднимает в руке железный прут, которым размешивают уголь в… — Печи, — подсказала Джорджи. Ей было приятно ощущать тепло его руки. — Он бросает его в Алую Маску… и, о Боже, гардина загорается! Алой Маске удалось выскочить… Чинки бегут за ним… О Боже, Боже, весь дом в огне! — А кто-нибудь спасет Элен? — Не знаю. Господи, пламя почти достигло ее стула… она в ужасе, пытается освободиться от веревки… Кто-нибудь, спасите Элен! — Марко, я больше не могу! — Черт! — В чем дело? — Конец серии. Придется ждать до следующей недели, чтобы узнать продолжение. — О, какие ужасные люди! Я хочу узнать сейчас! — Хорошо! Сейчас начнется ковбойский фильм. Хочешь остаться? Он называется «Аризона». Джорджи улыбнулась в темноте. — Еще бы! — ответила она. * * * — Итак, улицы с тех пор еще не покрыли золотым асфальтом? — спросил Роско Хайнес. — Пока нет, — ответил Джейк. Они пили пиво в одном из баров Гарлема. Роско вернулся в Соединенные Штаты из Гамбурга, чтобы позаботиться о своей больной матери, и через компанию Шульмана отыскал Джейка. — Думаю, мне не на что жаловаться, — заметил Джейк. — У меня есть работа, я живу в хорошей квартире, благодаря Марко. Боже, я должен ему столько денег за квартиру… Но, так или иначе, все могло сложиться гораздо хуже. Он торопливо допил свое пиво. Джейк был единственный белый в этом баре и понимал, что он привлекает к себе внимание. Роско сказал ему, что он, черный, не может войти в бар для белых. Гарлем, который всего несколько лет назад был районом только для белых, районом проживания среднего класса, с невероятной быстротой заселялся чернокожим населением, что порождало бесчисленные расовые конфликты и формировало отношения на многие следующие поколения. — Написал какие-нибудь хорошие песни? — спросил Джейка Роско. — Я написал бесчисленное количество песен, но, похоже, хороших среди них нет. По крайней мере, Абе их таковыми не находит. — Позволь, я скажу тебе кое-что об Абе Шульмане: он поддерживает только беспроигрышные варианты. И никогда в жизни он не публиковал песен никакого неизвестного автора. Он предоставляет другим возможность рисковать с неизвестными авторами, а затем он выкрадывает их. Ты с Абе теряешь время. Отдай свои песни в другое издательство. — Но это не очень честно. И, кроме того, он дал мне работу. — И что? Что не очень честно? Ты пытался предложить свою песню кому-нибудь их исполнителей? Я имею в виду, профессионалов? — У меня нет времени «проталкивать» мои собственные песни. Абе платит мне за то, чтобы я рекламировал его. — А ты, что, его раб? Скажи ему, пусть катится… — бросил Роско. — Ну, я отправил почтой «О, мой музыкант в стиле рэгтайм» Норе Байес, но она вернула мне конверт нераспечатанным. — А что это за «О, мой музыкант в стиле рэгтайм»? — Это моя песня номер тридцать шесть. — Сыграй мне эту песню номер тридцать шесть. Джейк огляделся вокруг. Было девять часов утра, и узкий длинный бар был почти пустым. — Она не очень хороша, — сказал Джейк, ставя свой бокал на стойку. Роско посмотрел ему в лицо. — А что не так? — спросил он. — Твоя музыка слишком хороша для черных? Джейк изумленно уставился на него. — Ты что? Конечно, нет! Почему ты сказал такое? Просто я хотел сказать, что песня не очень хорошая… — А ты не позволишь мне судить об этом? Кроме всего прочего, именно я помог тебе попасть в эту чертову страну. И ты должен мне, по крайней мере, песню. Джейк вытер рукавом губы, подошел к пианино и сел за него. — Я написал ее, думаю о Норе Байес, — сказал он. Он начал играть и петь. Роско слушал его из глубины бара. «Одни женщины влюбляются в миллионеров, Другие в представителей высшего света, А мой герой совсем не аристократ, — пел Джейк, — Он просто бедный музыкант. Но когда он играет рэгтайм, У меня начинает бешено колотиться сердце». Протиравший бокалы толстый негр за стойкой улыбнулся. — Мне нравится! — крикнул он. — Хорошая песенка, малыш! А ты как думаешь, Роско? Тебе нравится? — Кое-что от гения у него есть, — ответил Роско, направляясь к пианино. — А как ты отнесешься к тому, если эту песню исполнит черная певица. Джейк взглянул на него с удивлением. — Что за вопрос? Ее может исполнить и розовая певица! И алая тоже! — Давай мы предложим ее Флоре Митчум. — А кто это, Флора Митчум? — спросил он, выходя из-за пианино и направляясь к Роско. — Одна из лучших цветных певиц Нью-Йорка, — ответил Роско, кидая на стойку бара серебряный доллар. — Которая по совместительству является также моей подружкой. На следующий вечер, сидя рядом с Роско в театре на каком-то второразрядном водевиле и наблюдая за выступлением третьеразрядного жонглера, Джейк почувствовал какое-то странное напряжение. Подобно большинству по-настоящему талантливых людей, даже в худшие моменты их жизни, в моменты крушения надежд и отчаяния, какой-то внутренний голос им шептал: «Ты талантлив. У тебя есть, что дать миру, и мир будет благодарен тебе за это». А сейчас тот же голос шептал ему: «Сегодня вечером! Что-то совершенно необыкновенное должно произойти сегодня вечером». Они сидели в первом ряду балкона, потому что балкон был единственным местом, где мог сидеть Роско. А под ними до отказа забитый белыми партер демонстрировал, что ему наскучил жонглер, шипением, покашливанием и свистками. Белые жонглеры пропотели весь свой номер и удалились под редкие аплодисменты. Два капельдинера в форме сменили афишу по обеим сторонам авансцены. Новая афиша возвещала: ФЛОРА МИТЧУМ БУРНАЯ, КАК МОРСКАЯ ВОЛНА, ЭСТРАДНАЯ ПЕВИЦА Пианист взял несколько вступительных аккордов, и из-за занавеса появилась Флора. Зал встретил ее аплодисментами. Она была высокой, с отличной фигурой, кожей цвета масла какао и огромными глазами, выдававшими в ней личность и присущую ей сексуальность. На ней были красная шляпа с перьями, красное шелковое болеро и длинная черная юбка с разрезом много выше колен, обнажавшим пару прекрасных ног в черных чулках-сетках. Выставив одну ногу вперед, она страстно запела. — Некоторые женщины любят миллионеров… Затем она стала пританцовывать на сцене, указывая пальцами в зал в самых интересных местах песни, которые она хотела подчеркнуть. Она пела всем своим телом: — А мой герой совсем не аристократ… Джейк сидел, будто наэлектризованный. Когда днем раньше он встретил Флору, она сказала, что ей понравилась песня, но она не стала исполнять ее для него. Теперь же он услышал ее вариант. Флора сократила песню до предела, придав ей тем самым удивительную жизненность. Когда она дошла почти до конца, накал достиг своей высшей точки. — Когда мы поженимся с моим музыкантом в стиле рэгтайм… — пела Флора. Зал был без ума от нее и от песни и требовал повторить на бис. Она исполнила ее три раза. — Похоже, она станет хитом! — прокричал сквозь шум аплодисментов Роско. — А ты разбогатеешь! Джейк Рубин, эмигрант, бежавший из России от еврейских погромов и прошедший через Эллис Айленд, сидел, выпрямившись, сжав свои белые кулаки, и слушал аплодисменты. Его глаза расширились от волнения, когда он почувствовал аромат явного успеха. «Я сказал тебе, что это произойдет, — шептал ему внутренний голос. — Я говорил тебе». ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ НЕИСТОВАЯ ВЕСНА В АППАЛАЧАХ ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Дэлла Хопкинс в конце концов уговорила свою мать, тетушку Эдну пригласить Тома Беничека на ужин, но для этого ей потребовался целый месяц. — Что ты в нем такого нашла? — спросила Деллу тетушка Эдна. — У меня никогда не было знакомых из Европы. С ним интересно поговорить. — Но он не умеет говорить. — Почему? Кое-что сказать он может. И мне жаль его, мама. Это должно быть ужасно — изучать язык чужой страны по необходимости, — сказала она. — Эх, — вздохнула тетушка Эдна, стоя на парадном крыльце дома. — А что, ты думаешь, он предпочел бы на обед? — Я читала в школе, что европейцы любят дичь, как и мы. — Тогда ему должно понравиться мое жаркое из куропатки. Делла улыбнулась. — Ему не сможет не понравиться твое жаркое из куропатки, мама. Оно лучшее во всей Западной Вирджинии. — Хорошо. Тогда я скажу твоему отцу, чтобы он пригласил Тома, если он согласится помочь нам забить кабана. Делла, похоже, осталась довольна. Ее мать была очень упрямой и властной. Она не упускала случая использовать каждого человека в своих интересах. Но в конце концов она же разрешила. Уорд Хопкинс не был «самогонщиком» — так в их местности называли тех, кто изготовлял виски — но знал несколько таких, и, когда Том Веничек пришел на ужин, Уорд приготовил бутылку «гремучей смеси», чтобы угостить своего гостя Аппалачским коктейлем. — Это абсолютно безвредно, — заявил он, наливая ему в стакан пшеничный виски. — И никакой головной боли. Но это расслабит и развеселит тебя, что очень важно. Они сидели в гостиной дома, среди старинной мебели, изготовленной еще дедом Деллы, и после сорока лет пользования выглядевшей еще достаточно прочной. — А что пьют в Богемии? — спросил Уорд, протягивая Тому стакан. — Пиво. Он сделал пробный глоток предложенного ему напитка. Стопроцентный виски был необычайно крепок, но ароматен и вкусен. Сделав глоток побольше, Том расплылся в улыбке. — Отлично, — выговорил он. — Это лучшее виски по всей округе, — ответил Уорд. — А что заставило тебя покинуть Богемию? — Я не хотел служить в армии. Император Франц-Иосиф всех юношей заставляет служить в армии в течение многих лет. А офицеры очень жестокие. Они бьют солдат и обращаются с ними, как с дерьмом. — Черт, — бросил Уорд, — здесь, на шахте, с нами тоже обращаются, как с дерьмом. — Это верно, — снова улыбнулся Том. — Но здесь у меня есть право выбора. И я всегда могу уехать. Это, кстати, не так уж и плохо. И вообще здесь много хорошего. Это красивая страна, здесь живут красивые девушки… как Делла. Уорд опорожнил свой стакан, подумав, что этот маленький чех, похоже, влюбился в его дочь. * * * — Сегодня полнолуние, — сказала тетушка Эдна, когда они сидели за столом в кухне, поедая жаркое, — скоро начнутся заморозки. Сейчас самое время, чтобы забить кабана. — А какое отношение имеет луна к этому делу? — спросил сидевший напротив Деллы Том. — Кабана следует забивать при полнолунии. Если ждать, пока луна «похудеет», то и сало «похудеет». Звучит глупо, но это так. Я три недели кормила его хлебом, чтобы он нагулял себе сала. Он будет хорошенький и такой кругленький — вот увидите. Этот кабан обеспечит нас едой на целую зиму. А в Бо-гемии есть кабаны? — Извините. Тетушка Эдна нетерпеливо покачала головой. «Тупой маленький чех, — подумала она. — И не отрывает глаз от Деллы». — Я спросила, есть ли кабаны в Бо-гемии? — О, да. Много кабанов. «Он создаст нам проблемы, — думала она. — Я чувствую это всем своим нутром. Черт! Еще один шахтер!». Кабинет Билла Фарго был расположен на втором этаже административного здания Угольной компании Стэнтона. Его кабинет находился рядом с роскошным кабинетом Стэнтона, но был гораздо меньше по размерам и почти без всяких украшений, так что входивший не чувствовал ни малейшего намека на ту власть, которой обладал его хозяин в Угольной компании. Он не желал привлекать к себе лишнего внимания. В свои сорок два он уже обладал достаточным опытом, чтобы конкурировать с собственным хозяином. В весеннее утро 1910 года он сидел, откинувшись в кресле перед письменным столом, ковыряя в своих кривых зубах зубочисткой и лениво слушая стоявшего перед ним Сэма Фуллера. — Моя жена ждет ребенка, мистер Фарго, — говорил Сэм. Огромный шахтер стоял перед его письменным столом, опустив голову. — Я понимаю, что допустил ошибку прошлым вечером, но ведь я работаю в компании уже двенадцать лет, и я хороший шахтер. И это просто бесчестно — то, что вы сделали со мной. Уволить меня — это одно, но, черт возьми, вы занесли меня в черный список. Я нигде не смогу получить работу — это же катастрофа. Вы должны дать мне еще один шанс. Билл Фарго положил ноги на стол, продолжая ковырять в зубах зубочисткой. — Я, черт возьми, абсолютно ничего не должен для тебя, Фуллер. Ты выступал за профсоюз. Но ты знал, что записано в твоем контракте… — Я был пьян. Пьян в стельку. Вы не можете делать выводы из того, что говорит человек, когда он пьян. — In vino Veritas[18 - Истина в вине (лат.)]. — Что? — Это латинское выражение, которое гласит, что, когда человек пьян, он говорит то, что у него на душе. Ты же не станешь утверждать, что ты против профсоюза. Сэм неуютно поежился. — Ну, я не против. Но если вы примете меня назад, уверяю вас, что никогда больше не повторю этой ошибки. У меня нет денег! Он почти выкрикнул это. Фарго спустил ноги со стола и подошел к окну, чтобы посмотреть на возвышавшиеся за окном горы угля. Был прекрасный день, деревья только начинали цвести. Однако, вокруг шахты росли только одни сорняки. — На шахте сейчас неспокойно, — сказал Фарго. — И мистер Стэнтон знает об этом. И очень этим интересуется. Мы бы хотели, чтобы все было спокойно, понимаешь? Молчание. Сэм наблюдал за ним, пытаясь понять, к чему он клонит. — Я мог бы захотеть вернуть тебя на работу, — сказал, наконец, Фарго. — Я мог бы вернуть тебе твой дом, и, конечно, компания оплатила бы все медицинские расходы твоей жены. Да, я мог бы это сделать. «Сукин сын, — думал Сэм. — Ты что, издеваешься надо мной?» Фарго отвернулся от окна и посмотрел на Сэма. — А если я верну тебя в шахту, что ты сделаешь для меня? — спросил он. Сэм недоуменно посмотрел на него. — Ну… что вы имеете в виду? — Станешь информатором? — спокойно спросил Фарго. — Станешь рассказывать мне, кто является источником беспокойства на шахте? Сэм вздохнул: — Я и сейчас могу сказать вам — вы. Шахта находится в аварийном состоянии, плата ничтожная… — Твоя плата будет хорошей, Фуллер. И я буду увеличивать ее, когда ты начнешь мне рассказывать то, что я хочу от тебя услышать. Скажем, я буду класть для тебя пятьдесят долларов в месяц. И никаких вычетов за аренду дома. И еще много чего я могу добавить. Сэм покрылся испариной. — За кого вы меня принимаете? — спросил он, наконец. — За отчаявшегося человека. Фарго начал снова ковырять в зубах зубочисткой. В следующее воскресенье после обеда Том Веничек и Делла Хопкинс гуляли по полю вдоль реки Шепаг. — Может, все изменится, — сказала Делла. — Я хочу сказать, ведь компания берет назад Сэма Фуллера, после того как они внесли его в черный список. Может, все будет лучше. — Может, — сказал Том. — И я рад за Энн и Сэма. Они хорошо относились ко мне, когда я только сюда приехал. Они — хорошие люди. — Энн рассказывала матери, что они почти голодали в Питтсбурге, когда Том искал себе работу. Можешь себе это представить? — Мистер Стэнтон знаком с владельцами всех угольных компаний. И не только угольных, но и металлургических тоже. Со всеми. Они передают имя человека, и никто не принимает его на работу. Это несправедливо. — Если не сказать больше, — вздохнула Делла. На ней были белая блузка, серая юбка и небольшая шляпка на голове. — Ладно, не будем больше говорить о Монти Стэнтоне, — предложила она. — Зачем отравлять себе воскресенье? О, Том, смотри: индейская кисточка! Она остановилась, чтобы сорвать хрупкий красный дикий цветок, и поднесла его к лицу Тома. — Красивый, правда? — спросила она. — Как он называется? — Индейская кисточка. По крайней мере, здесь его так называют. Он бывает разных цветов. — Этот цвета твоих глаз. — Красный? Она рассмеялась. Его необычное чувство юмора, помноженное на его ломаный английский, часто вызывало у нее смех. — Разящие до крови, — сказал он в ответ. — Ты все еще мерзнешь? — Немного. А, что, у меня, правда, такие глаза? — Есть немного. Разреши, я посмотрю поближе… Он придвинулся к ней, будто желая рассмотреть ее глаза. Затем его руки обвили ее талию, а его губы прикоснулись к ее губам, перейдя в долгий поцелуй. Они целовались уже много месяцев и страстно желали пойти дальше. Сейчас она попыталась взять себя в руки. — Том, не надо… — Делла, я люблю тебя. — И я люблю тебя тоже, но мать убьет меня… — Нет ничего страшного в том, что мы целуемся. — Скажи это моей матери. — Тогда давай поженимся. Она с удивлением взглянула на него. Час спустя тетушка Эдна сидела на своем вертящемся стуле, уставившись на молодую пару. — Я знала это! — воскликнула она. — Вы оба хотели пожениться… Делла, он даже не говорит по-английски. — О, мама, какая разница? — спросила Делла, держа Тома за руку. — Мы любим друг друга. Тетушка Эдна бросила взгляд на своего мужа. Уорд Хопкинс придвинул стул к печке. Все четверо сидели в гостиной, керосиновые лампы тускло мерцали, освещая их лица. — А ты что думаешь, Уорд? — спросила тетушка Эдна. — Думаю, что Том — хороший человек, — ответил ее муж. — И, если Делла любит его, меня он вполне устраивает. Тетушка Эдна пристально посмотрела на Тома. — А ты разве не католик? — спросила она так, будто «католик» ассоциировался у нее с «крысой». — Да, но несколько раз я ходил в баптистскую церковь. Мы поженимся в баптистской церкви. — Ты так легко отказываешься от своей религии? Она опять пристально на него посмотрела. Том ответил с подкупающим достоинством: — Делла для меня важнее, чем религия. Я очень люблю вашу дочь. У меня мало что есть, что я мог бы дать ей, но все, что у меня есть, это ее навсегда. Тетушка Эдна на миг сощурила глаза. — И эта ферма перейдет к ней по наследству — ты знаешь об этом? Двадцать два акра. Это мое фамильное владение еще с колониальной эпохи, — сказала она. — Тебя ведь не интересует ферма, не так ли? — Мама! — воскликнула Делла. — Ты сиди спокойно. Посмотри мне в глаза, мальчик. Ты хочешь жениться на Делле из-за фермы? — Нет. Я хочу жениться на Делле, потому что я люблю ее, — сказал Том. Эдна снова прищурила глаза. — Ну, ладно, — сказала тетушка Эдна наконец. — Подойди ко мне и поцелуй. Они улыбнулись друг другу. Том подошел к ней и поцеловал ее. — Спасибо, — произнес он. — Я знала, что рано или поздно ты станешь моим зятем. Я знала это! Черт! И они все дружно рассмеялись. * * * Через десять дней после того, как Том и Делла поженились в баптистской церкви в Хоуксвилле, 21 апреля 1910 года Уорд Хопкинс открыл новой пласт угля на глубине 312 футов в шахте номер шесть. Горевший огонь его лампы на головной уборе вступил в реакцию со скопившимся там метаном. Раздался взрыв. Уорд Хопкинс скончался на месте. — Мой тесть не умер, — сказал Том Беничек в ту ночь в гостиной тетушки Энды. — Его убили. Его убила компания. Гостиная была полна шахтеров и членов их семей. Тетушка Эдна сидела на своем стуле, ее покрытое морщинками лицо выражало скорбь и отчаяние. Делла стояла позади нее. — Мы прекрасно знаем, что нам нужны безопасные лампы, — продолжал Том, — а не лампы открытого огня. Мы все знаем, что в шахтах должны быть вентиляционные системы, потому что всегда существует опасность скопления газа. Нам и так ничтожно мало платят, почему еще мы должны рисковать своими жизнями? — Ты прав, Том, — сказал один из шахтеров, стоявший ближе всех к телу Уорда. — Но что мы можем сделать? — Поскольку мы не имеем права даже заикаться о союзе, мы можем послать к мистеру Стэнтону делегацию. Так? И потребовать у него безопасных ламп. Молчание. Том оглядел присутствующих. — И мы должны кое-что сказать, — продолжал он. — Никто этого не сделает за нас, мы должны сделать это сами. — Тебе легко говорить, Том, — отозвался Сэм Фуллер. — У вас с Деллой есть свой собственный дом. А у всех остальных… Знаешь, я пережил ситуацию, когда тебя выбрасывают из твоего дома — и в этом мало приятного. Другие шахтеры поддержали его. — Тогда, — сказал Том, — как вы отнесетесь к тому, если делегацией буду я? Никто не сказал «нет». Монти Стэнтон вытащил пробку из бутылки с виски, сделал большой глоток и вылил немного на обнаженную грудь Глэдис. Тяжело дыша, он склонился над ней и слизал остатки виски. — Глэди, у тебя самая красивая грудь во всей Вирджинии, — сказал он. — Вот, Спасибо, Монти, душка, — отозвалась проститутка. — Как ты красиво это сказал. — А твое тело! Как только я начинаю думать о нем, у меня появляется желание. — Ну, душка, для этого я и здесь: чтобы у тебя появилось желание. — Заниматься с тобой любовью — это, как Богу молиться. Понимаешь, что я хочу сказать. Это так прекрасно, так же, как когда я разговариваю с Богом. — Монти, душка, это самые красивые слова, которые я когда-либо от кого слышала. Ты настоящий поэт. — Спасибо, Глэди. Раздался стук в дверь. — Монти, тебе звонят, — раздался голос за дверью. — Билл Фарго. Монти сел на постели, выпрямил свой толстый живот и посмотрел на часы Глэдис. — Но уже за полночь! — недовольно проворчал он. — Он говорит, это очень важно. — Черт! — выругался он. Он поцеловал Глэди, вылез из постели и надел брюки. — Я вернусь через минуту, милашка. Ты можешь приложиться к этой бутылочке, пока меня не будет, но не выпей ее всю. Он спустился вниз. Бордель на окраине Чарльстона принадлежал миссис Гендерсон, худощавой и безвкусно одетой вдове, которая однако содержала его и девочек в чистоте. Монти вошел в ее кабинет и взял трубку. — Да? — Мистер Стэнтон, у нас небольшая проблема, возникшая из-за происшедшего сегодня утром взрыва. Монти присел на край стола: — Ну? — Мой информатор, Сэм Фуллер, полчаса назад пришел ко мне домой. Большая группа шахтеров собралась сегодня вечером в доме Хопкинса. Его зять, по фамилии Беничек, заявил, что компания убила его тестя. — Почему? — Из-за лампы открытого огня. Беничек заявил, что он сам заявит протест. Он должен быть завтра утром у меня в кабинете и потребовать оборудования шахт вентиляцией и безопасными лампами. — Как его зовут? — Беничек. Внести его в черные списки? Монти почесал подбородок. — Нет, не увольняй его. Скажи, что компания согласна. Что завтра мы закажем безопасные лампы. А что касается вентиляционной системы, пошли его к черту. Она стоит безумные деньги. Скажи, что нам надо изучить этот вопрос. Пошли письмо жене Хопкинса с соболезнованиями компании и чеком на пятьсот долларов. Это заткнет Беничеку рот. — Думаете, это разумно, мистер Стэнтон? Это может создать прецедент. — Нам и так пора покупать безопасные лампы. Я не возглавляю рабскую колонию, Фарго. Я возглавляю компанию, — бросил он. — Да, мистер Стэнтон. — Но приглядывай за Беничеком. Монти повесил трубку и поднялся в комнату Глэдис. Проститутка сидела на постели. Монти глянул на ее грудь и улыбнулся. — Глэди, у тебя самая красивая грудь во всей Вирджинии, — повторил он свой комплимент. Несмотря на грязные выражение, в которых Монти описывал свои любовные похождения, его отношение к женщинам было почти викторианским. Подобно Теофилу Гутьеру, гордившемуся тем, что во время любовного акта он мог решать сложнейшие математические задачи, или Густаву Флоберу, курившему во время этого сигару, Монти считал женщин объектом завоевания, но никак не существами с человеческим достоинством. Реально для него, как он однажды поведал миссис Гендерсон, женщины значили не более, чем софа, на которой они лежали. А чтобы успокоить свой чисто физический зуд, он мог бы с таким же успехом — и куда экономнее — заниматься этим с мускусной дыней. — Сэм, где ты был? Сэм Фуллер только что вошел в спальню предоставленного ему компанией дома. Лампа у его кровати горела, и его жена сидела на кровати. — Ты знаешь, где я был, — ответил он, снимая пиджак. — Я ходил на прогулку. Тебе не следовало вставать. Он присел на край кровати, чтобы расшнуровать ботинки. — Последнее время ты часто стал совершать ночные прогулки, — сказала Энн ледяным голосом. — Ты что, стал мне изменять? Он быстро посмотрел на нее: — Конечно. У меня роман с Сарой Финли. — У меня нет настроения шутить, Сэм. Раньше ты никогда не ходил на ночные прогулки. — После такого спертого воздуха в шахте приятно пройтись по свежему воздуху. Давай, выключай свет и ложимся спать, — сказал он. — Нет. Я хочу поговорить. Ни один из шахтеров, внесенных в черный список, не был принят на работу обратно, кроме тебя. Знаю, ты говорил, что они сделали для тебя исключение, потому что ты двенадцать лет проработал в компании, но почему они сделали это исключение? Они никогда ни для кого не делали исключения. — Откуда, черт возьми, я знаю? Он снял брюки. — А теперь выключи эту чертову лампу. Я хочу спать. Она понизила голос: — Сэм, я люблю тебя. Ты хороший муж. И я хочу, чтобы ты сказал мне правду: ты стал стукачом? Он уставился на нее. — Какого дьявола ты разговариваешь подобным образом со своим мужем! — Это так? — Конечно, нет! Она вытащила из-под подушки потрепанную Библию и протянула ему: — Поклянись на Библии! Он заколебался, и она увидела страх в его глазах. — Сэм, — прошептала она. — Как ты мог? — Я должен был, — выговорил он, наконец. — У нас ничего не осталось, Энни. Я должен был. Все еще держа в руках Библию, она надела халат и подошла к двери. — Сегодня ночью я буду спать вместе с мальчиками. А утром я отвезу их к тете Джейн в Хоуксвил. Если ты порядочный человек, ты поедешь с нами. Он посмотрел на нее. — В Хоуксвиле нет работы. Нигде нет работы. — Сэм, я не хочу объяснять тебе, что ты сделал, потому что я люблю тебя. Они убьют тебя, Сэм. Не обманывай себя. Они убьют тебя, — она открыла дверь и добавила. — Бог помогает сказать мне эти слова, но я бы не винила их, если они бы сделали это. Она вышла из комнаты. Впервые в жизни Сэм Фуллер почувствовал ужас в сердце. ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Монти любил наряжаться в нелепые костюмы. Дважды в году они с Кристиной давали большой бал-маскарад в Бель-Миде. И через десять дней после того, как он выдал шахтерам безопасные лампы (решив, что тем самым заткнул им рот), он устроил прием для восьмидесяти человек, пришедших попировать и развлечься в его большой дом. Кристина предпочитала романтические костюмы. Один раз она была в костюме мадам Дюбарри, в этот же раз предпочла нарядиться императрицей Евгенией. Монти же больше нравились костюмы грубых неотесанных парней, а потому на нем был костюм Буффало Билла. Весь обвешанный шестизарядными пистолетами, он торжественно шествовал по своей бальной комнате. Играл оркестр, состоявший из десяти человек. Черные официанты в белых пиджаках сновали повсюду с шампанским, вином и виски на серебряных подносах. В столовой полированный стол ломился под роскошными блюдами: копченая ветчина, жареное мясо, утиный галантин, цыплята, салаты, сыры, корзины с фруктами и, наконец, самое любимое блюдо Монти, которое он мог поглощать до тех пор, пока не лопнет, — печеная картошка. В некоторых аристократических кругах Англии и Франции уже начали возводить культ легкой пищи в религию, но в Западной Вирджинии некоторая полнота рассматривалась, как нечто совершенно естественное после тридцати пяти лет, и никто даже не помышлял об отказе от удовольствия поесть ради поддержания явно вредной для здоровья худобы. Поэтому гости, как только могли, набивали свои желудки. Кристина выпила много вина и к полуночи совсем опьянела, ее пришлось отнести наверх, в ее комнату. Монти же отличался удивительной способностью пить до бесконечности, но к трем часам ночи он все же окончательно упился. К четырем дом совершенно затих. И только слуги, зевая, должны были после этой вакханалии приводить дом в порядок. А в двух милях отсюда, в шахтерском городке компании, шахтеры утренней смены насильно заставляли себя выбираться из мягких постелей, чтобы начать новый трудовой день в подземелье шахт. — Кто сказал, что в шахте номер шесть жарко? — прорычал Монти на следующее утро в десять утра, сидя в своей огромной постели и страдая от похмелья. Он проглотил одну за другой четыре таблетки аспирина, чтобы хоть как-нибудь унять нестерпимую боль, разрывавшую его голову на части. — Шахтеры, — ответил Фарго, стоявший около его кровати со шляпой в руке. — Они говорят, что шахта номер шесть заполнена газом. Они отказываются там работать. Они говорят, что в любой момент она может взорваться. — Черт! — И они винят компанию. Монти бросил на него полный ярости взгляд. — Наверно, это моя вина, что в шахтах встречается скопление газа? — Они говорят, если бы компания установила вентиляционную систему… — Кто «они»? — снова прорычал Монти. — Хватит морочить мне голову этим «они»! Есть всегда один человек. Кто он? — Беничек. Монти откинул простыню и слез с постели. — Этот чертов маленький ублюдок — разве я не дал ему безопасные лампы? Я хорошо отнесся к нему. Я не уволил его, а теперь он снова создает мне проблемы… Почувствовав слабость, он присел на постель и на минуту закрыл глаза. Затем, уже более спокойно, спросил: — А что там на самом деле? — В шахте действительно очень жарко. Она может взорваться. — Черт! Он снова лег на постель, сжав голову руками. — Хорошо. Закрой ее. Подождем дней пять. Может, она остынет. — А что с Беничеком? — спросил Фарго. — А что с ним? — Я говорил ему, что компания изучает вопрос об установке вентиляционных систем. И теперь он спрашивает, как далеко зашло это изучение, и когда системы будут установлены? Что ему ответить? — Ответь ему, если он хочет сохранить работу, пусть лучше заткнет свой вонючий рот. Молчание. Монти поднял глаза на Фарго. — Ну? — Я не уверен, что мы сможем сделать так еще раз, мистер Стэнтон. — Почему, черт возьми, нет? Это моя шахта. Или я ошибаюсь? — Беничек мало говорит — его английский достаточно скудный — но то, что он говорит, шахтеры внимательно слушают. У этого маленького сукина сына есть мозги в голове. Думаю, нам стоит осторожно держаться с ним. По крайней мере, сейчас. — Я впервые слышу, чтобы ты говорил что-либо подобное, — проворчал Монти. — Я просто хочу избежать проблем. Мы могли бы внести его в черный список раньше… — Знаю, — резко прервал его Монти. Ему не понравилось, что Фарго указывает на его ошибку. — И что ты предлагаешь? — Мы обманем его. Скажем, что исследование еще не закончено. Что надо подождать, пока шахта не остынет — если она вообще когда-нибудь остынет. И выиграем время. Монти не любил человека, который являлся его правой рукой. В Фарго было что-то нечеловечески хладнокровное, что мешало сблизиться с ним. Но он уважал его чутье, когда речь заходила о шахтерах. И Фарго ведь предупредил его о Беничеке… — Хорошо, — согласился Монти, — мы разыграем это по твоему сценарию. По крайней мере, сейчас. «Чертово похмелье», — подумал он. — «Чертовы шахтеры». Билл Фарго вырос в обстановке нищеты и благочестия, будучи одним из шести детей проповедника. Ежедневное чтение отцом Библии и жестокие побои, к которым он прибегал за малейшее искажение Закона Божьего, привили Биллу отвращение к христианской религии, переросшее затем в ожесточенный атеизм. К двадцати годам Билл пришел к выводу, что Иисус был обманщиком, если почти за две тысячи лет смирение так и не восторжествовало на земле. Фарго верил, что весь смысл жизни сводился к борьбе между слабыми и сильными, в которой сильные всегда побеждали. Таким образом он пришел к убеждению, что ему всегда следует быть сильным. У Фарго были тусклые черные волосы и невыразительная внешность. Он не курил, но зато с жадностью читал, и читал не ради удовольствия, а только потому, что знания — это сила. Он читал, сидя в гостиной своего уютного дома на окраине Хоуксвила, когда услышал звонок в дверь. — Я открою, — сказал он жене. Он встал и подошел к парадной двери, включив свет на крыльце. На крыльце никого не было. Он огляделся, выключил свет и затем вышел на крыльцо. — Фуллер, — прошептал он. — Все в порядке. На ступеньках он увидел шатающегося Сэма Фуллера. От него пахло дешевым алкоголем. — Ты что, пьян? — Немного. — Ты идиот, что напился. Со своей болтливостью ты мог уже половине города рассказать, что работаешь на меня. — Я больше не работаю на вас, — пробормотал Сэм. — Моя жена догадалась, и она ушла от меня. Моя Энни… Облокотившись на перила крыльца, он заплакал. Гнев исказил лицо Фарго. — Ради Бога, перестань хлюпать… — Я люблю мою Энни… — Люби ее, сколько хочешь, но ты не можешь бросить работать на меня. Как только ты это сделаешь, я расскажу шахтерам, что ты — стукач. Внезапно, в порыве ярости, Сэм бросился на него. Толкнув Фарго к стене дома, он начал трясти его, колотя его головой о стену и приговаривая: — Я ненавижу тебя, сукин сын! Я ненавижу тебя и вашу вонючую компанию вместе с этим чудовищем Монти Стэнтоном, и ваши чертовы шахты… Я ненавижу тебя. Он остановился. Все еще всхлипывая, он отпустил Фарго. Тот сполз на крыльцо. На крыльце зажегся свет, и Этель Фарго открыла дверь. — В чем дело? И тут она увидела Сэма, увидела своего мужа и завопила: — Билл, что ты сделал? Вскрикивая, она выскочила на крыльцо и опустилась на колени перед мужем. Сэм сделал шаг назад. — Надеюсь, я убил его, — проговорил он, повернулся и стал спускаться со ступенек в то время, как Этель Фарго продолжала рыдать. На расстоянии в четверть мили, на другом конце Хоуксвила, Энн Фуллер стирала на крыльце дома своей тети, когда услышала, как кто-то из кустов окликнул ее: — Энни. Она выпрямилась. — Кто там? — Это я, Сэм. — Уходи. — Пожалуйста, мне надо поговорить с тобой! У меня неприятности. Поколебавшись, она спустилась с крыльца и зашла за угол дома. — Ты пьян, — сказала она. — Знаю. Послушай, я… я бросил. Я больше не буду докладывать. Я только что сказал об этом Фарго. Я… мы уедем отсюда, Энни. Мы уедем куда-нибудь и начнем все с начала. Хорошо? Ты поедешь со мной, Энни? — Не знаю. Мне надо подумать. — Ты любишь меня? Ведь, правда? — Любила. Теперь — не знаю. Не знаю, смогу ли я любить стукача. Он взял ее за руку. — Мне не хватает тебя, Энни. Если бы ты знала, как мне тебя не хватает. А тебе? Она не ответила. Он обнял ее и жадно стал целовать. Она оттолкнула его. — Пошел к черту! — крикнула она. — Я — твой муж, Энни. И у меня есть права! — Помолчи… — А меня не волнует, если кто и услышит. Я — твой муж. Я прекратил доносить и требую мои законные права! Молчание. — Ты — дурак, — прошептала она, делая шаг назад. — Тернеры живут в соседнем доме. — Энни, я бросил. Я больше не работаю на Фарго. Вернемся домой, Энни. Пожалуйста, вернемся домой! — Мы поговорим об этом, когда ты протрезвеешь. А сейчас — езжай домой. — Сегодня! Я хочу тебя сегодня! — Нет. Она вернулась на крыльцо. Сэм вытащил из кармана бутылку и сделал долгий глоток. Затем, покачиваясь, он двинулся в сторону шахтерского поселка, напевая: «Энни, Энни…» Они ждали его. Когда он вошел в дом и зажег свет, четверо мужчин с черными масками на лицах находились в его комнате. Сэм пьяно оглядел их. — Фарго сказал нам, что ты был стукачом, — сказал один из них. — Это правда? Сэм подался назад к двери. — Я бросил, — проговорил он. — Клянусь Богом, я бросил… Все четверо вытащили большие ножи. Сэм повернулся, попытался открыть дверь, но напоролся на один из них, преградивший ему дорогу. Трое в масках втащили его в дом и закрыли дверь. Сэм, упав на колени, наблюдал, как они приближались к нему. — Я один из вас, — прошептал он. — Я бросил… Я один из вас. Они перерезали ему горло. А когда он был мертв, они сняли с него брюки и кастрировали его. Затем, оставив его тело плавать в крови, они выключили свет и вышли из дома. По их понятиям, правосудие свершилось. ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Для Тома Беничека это был неправый суд. На следующий вечер он, Делла и тетушка Эдна ужинали на кухне их дома. — Мы сами убиваем друг друга, — сказал он, держа в руках цыплячью ножку, — но мы не боремся с компанией. — Я согласна с тобой, — ответила ему тетушка Эдна, — но если ты спросишь меня, я отвечу: Сэм Фуллер получил то, что заслужил. — Сэм был моим другом, — продолжил Том. — Я работал с ним вместе. Он никогда бы не стал стукачом, если бы его не вынудили. А если бы в компании было все благополучно, им не нужны были бы стукачи. Убийство никогда не было верным выходом из положения. — Ну, может быть, Делла, налей еще кофе. — Хорошо, мама. Она сделала буквально два шага, как дом затрясся так сильно, что зазвенела посуда. — Что это? — выдохнула тетушка Эдна. Затем взрывная волна достигла их дома, и они услышали сильный глухой удар. — Номер шесть! — произнес Том, вскакивая из-за стола и подбегая к двери. — Она взорвалась! Когда Том добрался до шахты, там уже собрались все жители поселка, наблюдавшие за вырывавшимся из главного входа в шахту пламенем. — Спасибо Господу, там никого не было, — сказал ему один из шахтеров. — Боже, она, действительно, взорвалась! Я никогда не видел ничего подобного. Том наблюдал за пламенем, и гнев его нарастал. Затем он увидел «роллс-ройс» Монти Стэнтона, который подъехал к шахте и остановился неподалеку. Чернокожий шофер Монти выскочил из машины и распахнул дверцу перед хозяином. Билл Фарго сопровождал Монти. Том отделился от толпы и вышел навстречу Монти. Когда они поравнялись, он просто дрожал от ярости. — Мистер Стэнтон, вы — лжец! Монти презрительно посмотрел на него: — А это, черт возьми, что за ублюдок? — Беничек, — пробормотал Фарго. — Вы сказали, что компания изучает вопрос о вентиляционной системе. А я говорю, что вы солгали! И я говорю, что вам чертовски повезло, что там никого не было, потому что иначе мы погибли бы все, как погиб мой тесть. Монти в изумлении уставился на него. Толпа тоже повернулась в его сторону. — А я говорю тебе, вонючий маленький ублюдок, — закричал Монти, передразнивая акцент Беничека, — что ни один человек на свете не смеет назвать меня лжецом! — Тогда покажите нам результаты исследований! Покажите нам, вместо того чтобы морочить нам голову. Потому что мы — безумные, когда спускаемся в шахты, где нет вентиляции. Безумные! Он повернулся к шахтерам. — Вы согласны со мной? — обратился он к ним. — Мы не выйдем на работу, пока нам не покажут результаты исследований. Никто не ответил. Монти прошел мимо Тома, упер руки в бока, выставив ногу вперед, и в такой воинственной позе закричал: — Послушайте! Разве я не обеспечивал вам всегда сносные условия существования? — Вы обеспечивали нас дерьмом, — отозвался Том. — Заткнись, ублюдок! — заорал он. — Я заботился о вас, предоставил вам дома, медицинскую помощь и собирался понизить вам норму… — «Собирался» только потому, что у нас нет профсоюза… — начал Том. Монти самодовольно улыбнулся. — Вот это я и желал услышать, — выговорил он. — Ты уволен, ублюдок. И ты занесен в черный список. Ты не получишь никакой другой работы, кроме как чистить сортиры! Ты — уволен. Том промолчал. — Фарго, — крикнул он, — выведи его с собственности компании. — Да, мистер Стэнтон. Он взял Тома за руку. — Пошли, ублюдок! Том оттолкнул его руку: — Я уйду, — крикнул он шахтерам. — Но рано или поздно я вернусь с профсоюзом. Сэм Фуллер был прав: мы рабы без профсоюза. — Эй, ты, придурок, — расхохотался Монти. — Почему бы тебе сначала не выучить английский? Это тебе здорово поможет в общении с профсоюзом. Том начал что-то говорить, но остановился. Он понял, что он слаб. Но он может стать силой. На это уйдут годы, но он будет силой! И тогда он вернется в долину и сразится с Монти Стэнтоном на равных. Но сейчас силы у него не было. Он повернулся и пошел прочь. — Посмотрите на нашего героя, — крикнул ему вслед Монти. — Он лает, но не кусает. Все в порядке, расходитесь по домам. Спектакль окончен. — А как насчет вентиляции, мистер Стэнтон? — спросил один из шахтеров. Улыбка сползла с лица Монти. — Мы изучаем этот вопрос, — сказал он. — Кстати, мистер Фарго знает все ваши имена. И, если вы не хотите попасть в черный список, как Беничек, я советую вам тихо и спокойно разойтись по домам. Понятно? Шахтеры смотрели на него. Вырывавшееся из шахты пламя драматически освещало фигуру Монти, которая отбрасывала длинную тень. — Пошли домой, — сказал один из шахтеров своей жене. — Все это бесполезно. Они медленно двинулись в сторону поселка. Монти Стэнтон был удовлетворен. ЧАСТЬ ПЯТАЯ НИКТО, КРОМЕ НЕЛЛИ ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ Песня Джейка «Мой музыкант в стиле рэгтайм» стала настоящим хитом и приобрела огромную популярность. Вопреки совету Роско, который терпеть не мог Шульмана, Джейк отдал ее для распространения именно Абе. К весне 1910 года было распродано более двух миллионов экземпляров песни. Песня слышалась повсюду: в клубах, в водевилях, в кафе, на улицах, в исполнении струнных и духовых оркестров, а также в исполнении пианистов. Было продано более трехсот тысяч пластинок в то время, когда граммофоны еще считались чудом техники. Простенькая мелодия околдовала Америку, а Джейк Рубин вдруг проснулся богатым человеком. Для него все улицы стали вымощены золотом. К удивлению и разочарованию Джейка невероятная популярность песни мало способствовала успеху карьеры Флоры Митчум, впервые представившей эту песню. Джейк отчаянно воевал со всеми компаниями, записывавшими песню на пластинки. Он хотел, чтобы ее исполняла только Флора, но музыкальные заправилы и слушать не желали о «цветной» певице, а Абе предостерег Джейка, что лучше было бы, чтобы публика не заподозрила, что это была песенка «ниггеров», — иначе пострадают и издатели… Впервые Джейк стал осознавать силу американского расизма и предубеждения против черных (была даже такая популярная песенка с названием, в которое трудно поверить: «Если бы люди на луне были неграми», и в нее входили разные шуточки о «негритятах», но наряду с этим существовал и суд Линча). Теперь он понял причину, по которой Роско покинул Америку. Джейк попытался вознаградить Роско за его участие в выходе песни, но тот отказался от всего, приняв только золотые часы. Однако, под нажимом Джейка, Абе организовал для Флоры выступления с этой песенкой в Париже. Джейк оплатил каюту первого класса на английском лайнере «Мавритания», спущенном на воду три года тому назад. Машинное отделение лайнера сжигало в день тысячу тонн угля и обслуживалось трехстами двадцатью четырьмя кочегарами и грузчиками. «Мавритания» была не только самым красивым, но и самым быстроходным судном, и свое первенство в водах Атлантики удерживала в течение двадцати двух лет. И хотя еще надо было устроить так, чтобы «цветная» пара обедала и ужинала в своей каюте, а не в ресторане парохода, в апреле 1910 года Джейк все же провожал их с пристани на Четырнадцатой улице. — Ребята, первый класс! — с чувством достоинства и гордости за себя воскликнул Роско, открывая бутылку шампанского, которую специально по этому случаю принес Джейк. Все трое находились в гостиной каюты первого класса, стены которой были отделаны панелями в стиле Тюдор. — Этот номер, черт возьми, выглядит, как Букингемский дворец. Роско наполнил три бокала. — У меня твидовый костюм и смокинг, — фыркнул он, — а у Флоры — вечернее платье! Знаете что?! Народ на этом лайнере подумает, что мы какие-нибудь английские пэры. Да, да, сэр, они подумают, что мы герцог и герцогиня! Это так его позабавило, что он чуть не пролил свое шампанское. — Герцогиня, не могу ли я пригласить вас на вальс? — спросил Роско и изящно поклонился. — Герцог, — ответила Флора, — понимаете ли, вы выглядите слишком важным. Вам надо чуть-чуть расслабиться, иначе люди могут подумать, что вы — сноб. — Я? — он в ужасе ткнул себя в желтый галстук. — Сноб? Герцогиня, дорогая, я из простых. Да, мэм, простите этому простому парню его оплошность. И при этом… — тут он хитро улыбнулся Джейку, — с дороги, деревенщина! И тут все трое расхохотались. Роско выпил свое шампанское, затем прошелся быстрым шагом по каюте. — Мы возьмем Париж штурмом! Подожди, когда они увидят Флору! Подожди, когда они услышат твою песню, Джейк! Эй, парень… Он перестал танцевать и остановился перед Джейком. — А что это такое, почувствовать себя до отвращения богатым человеком? Они оба смотрели на улыбающегося Джейка. — Это просто замечательно, — крикнул он, и они все вместе вышли, напевая и насвистывая. — Ну, хорошо, — прошептал Марко Джорджи, — помнишь, что одиннадцатая серия закончилась тем, что Элен находилась на вершине горы в орлином гнезде и на нее напал гигантский орел. — Да, — так же шепотом ответила Джорджи. Они были снова в «Хале» на Шеридан сквер, куда ходили раз в неделю вот уже одиннадцать недель. С тех пор, как Джорджи втянулась в удовольствие ходить в синематограф, там открыли продажу сладостей и попкорна в фойе. Именно отсюда началось сохранившееся на всю жизнь пристрастие Джорджи к поп-корну. У нее на коленях стояла сумка, из которой она одной рукой доставала поп-корн, а другой — сжимала руку Марко. Она с живым интересом прислушивалась к тому, как ее лишенный зрения мир наполнялся мрачными приключениями Дьявола Алая Маска и его бесстрашных противников — Элен Бродерик, дочери археолога из Гарварда, нашедшего карту древних китайских сокровищ, и Дирка Дерринга, детектива из полицейского управления Сан-Франциско, который пытался разбить порочный круг китайских опиумных дельцов и белых рабов. — Вот снова появился орел, — шептал Марко. — О Боже, какой он огромный! Элен вскрикнула, пытаясь высвободиться… орел пошел вниз и стал бить ее своими огромными крыльями… О, теперь он схватил ее когтями… и уносит. Это фантастика! Элен борется… подожди! Смотри! А вот и Алая Маска у подножия горы… он видит орла… и свистит… он свистит орлу… Орел дрессированный! — Он, что, бросит Элен? — прошептала Джорджи. — Нет, он принесет ее прямо к Алой Маске… О, Боже, она опять его пленница! — И он снова будет ее мучить? — спросила, дрожа от возбуждения, Джорджи. По ходу сериала Элен Бродерик бросали на шпалы перед несущимся поездом, кидали вниз с самолета, сажали в пещеру со змеями и даже держали над открытым огнем. — Да, — шепнул Марко, — он приковал ее цепями к башне своего замка. Ох, он разорвал ее платье. — Ох, — вторила ему Джорджи, жуя поп-корн. — У нее совершенно голая спина… Он берет большой кнут… сейчас он будет бить ее! — О, нет… — Он поднимает кнут… — Марко, не надо дальше… — Ты должна видеть это. А, вот появляется и Дирк Дерринг… — А откуда он узнал, где она находится? — Он следил за орлом, понимаешь? Он бросается на Алую Маску, который пытается ударить его кнутом. — Ох! — Подожди… Алая Маска убегает… О, Боже! — Что случилось? Что случилось? — Большие стальные двери сомкнулись за ним… Дирк и Элен оказались запертыми… о, нет… — Что теперь? — Это газ… он попадает в комнату по трубе… это, наверно, яд… Дирк подбегает к Элен… развязывает ее… они кашляют от газа… О, нет! Он целует ее. Эй, кретин! Выбирайтесь сначала оттуда! — А по-моему, это правильно. Ведь он любит ее. — Когда комната наполнена отравляющим газом? — Ты не веришь в любовь? — Конечно, верю. Я люблю тебя. Смотри! Это Алая Маска! Он наблюдает за ними из окна… Он смеется… этот чертов подонок… — Что ты сказал? — прошептала она. — Что Алая Маска смеется… — Нет, обо мне? Он взял ее руку и поцеловал ладошку. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я хочу всегда любить тебя. Я хочу всегда заботиться о тебе. О, смотри! Он разжал руку и обнял ее за плечи, прижимая ее к себе. Джорджи быстро положила пакетик с поп-корном под сидение. — Это Уонг Фу! Он врывается в комнату, где находится Алая Маска… Они начинают драться… теперь он врывается в другую комнату… Дирк и Элен уже еле дышат… они обняли друг друга… они сейчас умрут… Он поцеловал ее. Джорджи радостно вздохнула. Марко прекрасно дополнял фильм. — Смотри! Уонг Фу толкнул Алую Маску, и тот упал на другой выключатель… О, Боже, Боже, газ перекрыт… Элен и Дирк спасены! Как тебе это понравилось? Мне понравилось! Он опять поцеловал Джорджи. — О, о… новые приключения! Алая Маска подбегает к окну и видит, что Дирку и Элен удалось сбежать… О, как он сходит с ума! «Он любит меня, — мечтательно подумала Джорджи. — И я люблю его. Я влюбилась в человека, которого я могу только слышать. Но я вижу его! Он так мне приятен. Он так добр ко мне. И я так сильно люблю его. О, Джорджи, удача повернулась к тебе лицом». — Итак, Алая Маска садится в машину… и какая машина! Он мчится по дороге за Элен и Дирком… это охота, Джорджи! А ты любишь охоту! Смотри! Он стреляет из окна своей машины по машине Дирка! Он прострелил шину… машина Дирка теряет управление… О, Боже, она упадет сейчас со скалы! Возможно, Абе Шульман был не человеком, а карликовым монстром, страдавшим манией величия, но при этом он был предельно честным в ведении своих дел. И, когда в мае он передал Джейку третий королевский чек на сорок три тысячи долларов, Джейк решил отметить это событие ужином в первоклассном ресторане. Америка подходила к концу своего полувекового неуклонного подъема экономики. Были нажиты огромные свободные от обложения налогами состояния, которые растрачивались легкомысленным образом. На Пятой авеню, начиная от Сороковой и кончая Девяностой улицей в ряд выстроились виллы в псевдофранцузском стиле, напоминавшие рейнские замки. — Мы вовсе не богаты. У нас всего несколько миллионов, — жаловалась миссис Стьювизант Фиш. Закатывались празднества в сотни тысяч долларов, в то время как дворецкий зарабатывал в год шестьсот, и принадлежности к обществу уделялось особое внимание. Джейку доставало ума, чтобы сразу не превратиться в сноба, но у него появилось естественное желание попробовать то, что доступно только людям из высшего общества. Он прекрасно понимал, что совершенно не знаком с правилами хорошего тона и поведения за столом, что не имеет представления о блюдах и винах, а потому было вполне понятно его волнение относительно первых шагов по terra incognita[19 - Неизведанная земля (лат.)] жизни высшего света. Но он решительно настроился попробовать. Он купил себе фрак и цилиндр, заказал столик в ресторане «У Шерри» на Пятой авеню и Тридцать четвертой улице и пригласил Марко не только потому, что считал его своим лучшим другом, но и потому, что Марко, благодаря Мод Чартериз, приобрел некоторый светский лоск и он сможет удержать его от грубых просчетов, как, например, перепутать полоскательницу для рук с бокалом с водой. Вечер в ресторане «У Шерри» был в разгаре, и метрдотель провел двух хорошо выглядевших молодых людей к столику рядом с дверью в кухню. Ни один из них даже не подозревал, что это самые плохие места в ресторане. Усевшись за столик и заказав бутылку шампанского, они огляделись вокруг — ресторан был полон знаменитостей и светских франтов. Все мужчины в белых галстуках, а женщины — в вечерних платьях, с султанами из перьев, усыпанные драгоценностями, которые стоили, должно быть, не меньше пяти миллионов долларов. И двое молодых людей, кормившихся три года назад селедкой в третьем классе парохода, в полной растерянности уставились на меню блюд французской кухни, уместившихся на четырех листах. — Предоставь это мне, — прошептал Марко. — Мод говорила, что она всегда просит фирменное блюдо. Отложив меню, он сделал знак глазами надменному официанту. — Мы хотим заказать фирменное блюдо, — величественно произнес он. — Какое именно? Марко подавил возникшую было панику. — А что вы посоветуете? — Действительно, — рискнул Джейк, — почему бы вам не удивить нас. Метр ухмыльнулся и, поклонившись, отошел. Марко поднял бокал. — За величайшего автора песен, известных всему Нью-Йорку, — сказал он и с усмешкой добавил, — и лучшего в Нью-Йорке «жиголо». — Водителя грузовика! — поправил Джейк, и оба рассмеялись. Она сидела на противоположной стороне комнаты за одним из лучших столиков ресторана «У Шерри», ужиная со своим любовником Терри Биллингсом, когда заметила их. — Это он! — воскликнула Нелли Байфилд. — Кто? — Джейк Рубин! — А кто это, Джейк Рубин? — О Боже, Терри, неужели ты не знаешь ничего кроме своих банковских дел? Джейк Рубин написал песню «Мой музыкант в стиле рэгтайм». И можешь себе представить, я назвала его паршивым еврейчиком. Интересно, помнит ли он… — Сомневаюсь, чтобы он забыл это. — Конечно нет, Нелли. Нелли, какая же ты идиотка. Извини… — Ты куда? — Куда, куда? Поздороваться с ним. Она прошла через зал ресторана, ловя на себе завистливые взгляды женщин и восхищенные взгляды мужчин. Нелли любила, когда ей завидовали и когда ею восхищались. «Когда она станет «звездой», думала она, ее будут боготворить». Но пока еще до этого было далеко. — Мистер Рубин, — улыбнулась она. — Вы меня помните? Нелли Байфилд. Я так грубо обошлась с вами в клубе «Кавендиш». Джейк и Марко встали. — Я помню, — без выражения ответил Джейк. — Конечно, вы помните. И мне так стыдно за свое поведение — я ужасно себя вела. А вы были правы, конечно. Мне следовало прислушаться к вашему совету. Она обольстительно улыбнулась. — Извините, не буду больше утомлять вас — сядьте. Я просто хотела сказать вам, что в восторге от вашей песни. Вы, должно быть, самый счастливый человек в Нью-Йорке. Она поколебалась, а потом томно добавила: — Я бы хотела, чтобы вы написали песню для меня. Еще одна улыбка. Затем кивнув в сторону Марко, она вернулась к своему столику. Джейк проводил ее взглядом. — Она — роскошна! — воскликнул Марко. Джейк молча наблюдал за Нелли. Он думал, какой она была на самом деле: очаровательной и необычайно соблазнительной как в ресторане «У Шерри», или той, которая ударила его по лицу и оскорбила. Может, это не имело значения. * * * Нелли снимала небольшой двухэтажный домик на Мэррей Хилл, в квартале Сниффен Корт. Утром, когда она пила кофе у себя в гостиной, раздался звонок. Через несколько секунд ее молоденькая чернокожая горничная Фанни принесла в гостиную длинную белую коробку. — Это цветы, мисс Нелли, — сказала она. — У вас появился новый поклонник. Мистер Терри слишком скупой, чтобы покупать цветы. — Не надо так говорить, Фанни. Мистер Терри был очень добр к тебе в прошедшее Рождество. — Вы считаете эти десятидолларовые бусики хорошим подарком? При том, что этот человек, можно сказать, живет здесь! Нет, он должен был купить мне, по меньшей мере, кольцо с бриллиантом, за всю ту выпивку, которую я подаю ему. Так от кого это? Нелли открыла коробку. В ней лежала дюжина роз и визитная карточка. На карточке было написано: «Я уже написал мелодию, которую вы скоро услышите. А если вы поужинаете со мной сегодня вечером «У Шерри», я покажу вам и слова». И подпись: Джейк Рубин. Большое окно гостиной Нелли выходило во двор, и звуки скрипки заставили Нелли прислушаться. За окном молодой человек наигрывал на скрипке мелодию. — Вот она! — воскликнула Нелли, вскочив и подбежав к окну. — Песня, которую он написал для меня. — Кто написал песню для вас? — спросила, следуя за ней, Фанни. — Т-ш-ш! Они внимательно вслушивались в доносившуюся снизу приятную мелодию. Закончив играть, скрипач низко поклонился обеим женщинам. — Как это романтично, — проворковала Нелли. — Фанни, беги вниз и дай ему доллар — как это романтично! Мне это нравится. И какая песенка! Какая мелодия! — Мисс Нелли, у меня пока не открыт долларовый счет, — заметила Фанни. — Фанни, заткнись и дай ему свои четыре четверть-долларовые монеты. Я потом тебе верну. — Хорошо, мисс Нелли. Когда Фанни выскочила из комнаты, Нелли подошла к пианино и не очень удачно попыталась наиграть мелодию. «Этот придурок попался на крючок, — подумала она. — Он попался на крючок». «Несравненная» Нелли Байфилд, «певчая птичка из Флашинга», которая последнее время часто оставалась без работы, надеялась начать все сначала. ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ — На прошлой неделе я получила письмо от Бернарда Шоу, — сказала Мод Чартериз, лежа в постели рядом с Марко. — Ты знаешь, кто такой Джордж Бернард Шоу? — Это тот, который пишет пьесы? — Браво, Марк, ты делаешь большие успехи. Он пишет мне, что работает сейчас над новой пьесой для мисс Патрик Кэмпбелл, которая называется «Пигмалион». Герой этой пьесы — профессор фонетики, который взял в ученицы простую цветочницу из Ковент Гарден и научил ее говорить и вести себя так, что на балу высший свет принял ее за графиню. Он пишет, что еще не знает, как закончит эту пьесу, но он подсказал мне замечательную мысль. — Какую? Она наклонилась к нему и поцеловала. — Я могла бы дать образование моему итальянскому садовнику и выдать его за американского бизнесмена или за врача, адвоката… Разве это не забавно? — О чем ты говоришь? Она встала с постели, накинула пеньюар и закурила сигарету. — Произошли некоторые вещи, о которых я не говорила тебе, — продолжала она. — Во-первых, «Леди Фредерикс» завершается на следующей неделе. Во-вторых, Фиппс сделал мне предложение, и я ответила согласием. Марко привстал. — Он?! Да он годится тебе в отцы! — А я гожусь тебе в матери, дорогой. Но Фиппс очень мил со мной, он занимает очень высокое положение в обществе, и он безгранично богат. Безгранично. — Но ты сама богата. Ты великая актриса. — Как долго еще я буду великой актрисой? К сорока моя карьера закончится. Я видела слишком многих «звезд», которые увядали после сорока, и я не хочу быть среди них. Мы с тобой, Марко, мы оба — аутсайдеры. Ты, определенно, не джентльмен, а я — не леди. Да, я говорю, как леди, я знаю все правила игры, ведь, кроме всего прочего, я — актриса, но в душе я презираю все их светские претензии и запреты. Между нами, я думаю, что половина тех леди, которых я знаю, предпочла бы вести такой образ жизни, как я, но они не решаются. Но, так или иначе, при моем образе жизни мне надо думать о безопасности. Фиппс и есть моя безопасность. Он даст мне также прочное положение в обществе, и, как заявил однажды дорогой Оскар, над светом смеются только те, кто не может туда попасть. Но это означает, что мне надо будет расстаться с тобой, милый мальчик. Моя любимая игрушка, мой красивейший порок… Она посмотрела на него с нескрываемой нежностью. — Я была жестока с тобой, — продолжала она. — Я унижала тебя и обращалась с тобой, как с вещью. И хочу за это искренне извиниться. Но ирония в том, что меня очень тянет к тебе, хотя, может, «тянет» это современное обозначение «люблю». Кто знает? И больше я не хочу быть с тобой жестокой. Надеюсь, я привила тебе вкус к хорошей жизни, и я старалась помочь тебе с твоим бизнесом… — Помочь? Ты основала его! Я был бы выброшен на помойку, если бы не ты. Ты была единственным человеком, кто хорошо отнесся ко мне в Америке. — Что ж, я рада, что отношения, которые начались столь напряженно, перерастают теперь в настоящую дружбу. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из священников захотел прочитать проповедь на тему нашей небольшой саги. Но она была. Все обернулось хорошо, несмотря на мои предсказания, и я бы хотела, чтобы все хорошо закончилось. Я хочу отправить тебя в школу, Марко. — В школу? — переспросил он, не веря своим ушам. Она снова легла в постель. — Дорогой, у тебя хорошая голова. Ты мог бы достичь большего, чем быть просто водителем грузовика, но тебе необходимо получить образование. Я могла бы дать тебе это, оплатить его… — Но мне уже двадцать три. — И что? — Никто не ходит в школу в двадцать три года. Кроме того, мне нравится мой бизнес. Я зарабатываю хорошие деньги. Нет, к черту школу. Я ценю твое предложение, но, спасибо — я не хочу в школу. Она печально посмотрела на него. — О, Марко, — сказала она, — как ты ошибаешься. Если ты отклонишь это предложение, ты сделаешь величайшую ошибку в жизни. Он с любопытством посмотрел на нее. — Как-то раз ты говорил мне, что не хотел бы, чтобы тебя называли «тупым итальяшкой», — продолжала она. — Но никто и никогда не назовет образованного итальянца «тупым». Все в этом городе зависит не от того, какой ты национальности или расы, но от того, к какому классу ты принадлежишь. Я предлагаю тебе билет в высший класс, Марко. И ты не будешь таким дураком, чтобы отказаться от него. Нет — ты будешь «тупым итальяшкой», если откажешься от него. — Тогда, — мягко, стараясь сдержать ярость, сказал он, — я — тупой итальяшка. Он выскочил из постели и стал одеваться. — И мне надоело быть твоим «жиголо», — крикнул он. — Давай, выходи замуж за своего богатого сенатора и будь великосветской дамой. Кто этого не хочет? Ты была добра ко мне — не отрицаю. Ты заботилась обо мне, желая, чтобы я стал твоей собственностью, а я позволял тебе делать это. Но Марко Санторелли — мужчина, а не собственность. — Бог мой, — проговорила она. — Вот опять твой характер. Полагаю, итальянец обязательно должен устроить сцену. Хорошо, я ранила твое самолюбие, и я извинилась. Но, по крайней мере, давай останемся друзьями. И все-таки подумай над моим предложением. Он медленно застегивал рубашку. Затем непроизвольная улыбка тронула его губы. — Допускаю, что мне нравится устраивать сцены, — сказал он. — И мы останемся друзьями. Она подошла к нему. Он обнял ее и поцеловал. — Спасибо за все, — прошептал он. — Дорогой мальчик, — произнесла она, скрестив пальцы у него на лбу. — Дорогой Марко. Ты был моей молодостью, а теперь моя молодость закончилась. Он удивился, увидев на ее глазах слезы. Он никогда не видел, чтобы Мод Чартериз плакала. После двенадцатой серии «Дьявола в алой маске» Марко повел Джорджи прогуляться по Вашингтон сквер. Дул прохладный майский ветер, на Джорджи было белое платье и легкое пальто. Как и обычно, когда она гуляла с Марко, она держала его за руку. Сначала он был ее поводырем — теперь же это был жест привязанности. Слепота обострила остальные чувства Джорджи, и она почти чувствовала возникшее между ними напряжение. Марко молчал, пока они не дошли до площади. Затем он помог ей сесть на скамейку и сам сел рядом. — Что мучает тебя? — мягко спросила она, взяв его за руку. — О, я не могу тебе сказать. Нет, могу. Я даже хочу тебе сказать. Послушай Джорджи, я влюбился в тебя. Мне так приятно было с тобой все эти прошедшие недели, что я… — он остановился, подыскивая слова. — Я, вот что, пытаюсь сказать: ты так прекрасна в своей слепоте, что я, правда, думаю, что я… я могу помочь тебе, и я хочу помочь тебе… Я хочу быть не только твоим любовником, но и больше. Ты понимаешь, что я хочу сказать? — Если ты хочешь сказать, что ты мне нужен, ты абсолютно прав. Мне нужны твои глаза, мой дорогой Марко. И мне нужно твое сердце. Ты знаешь, я схожу по тебе с ума! — она улыбнулась. — И это происходит во время каждого похода в синематограф. — Но есть кое-что обо мне, чего ты не знаешь. Я не Дирк Дерринг, чистый и отважный, никогда не совершающий грязных поступков. Я — Марко, а Марко делал в своей жизни не только благочестивые вещи. Она вздрогнула: — Что? — Есть английская актриса… мисс Чартериз… — Да, я помню, ты говорил о ней на пароходе. Это ведь она недавно вышла замуж за сенатора Огдена? — Верно. Два дня назад. Я был ее садовником в Италии, и она мне сделала определенного рода предложение… а, черт, короче, она предложила мне стать ее «жиголо». Я отказался, но, когда в Нью-Йорке я очутился совершенно без средств и без надежды получить их, я пришел к ней. За то, что я занимался с ней любовью, она дала мне много денег — теперь ты понимаешь, что я хотел сказать, когда заявил тебе, что я — не Дирк Дерринг. «Он итальянец, — подумала она. — Они думают совершенно по-другому…» — И ты думаешь, я раскаялся? — спросил он. — Нет, — ответила она. — Думаю, что Папа вряд ли удостоил бы тебя за это награды, но я могу понять, почему ты это сделал… Но сейчас ведь она замужем… — О, не беспокойся. Теперь я — экс-«жиголо». Но есть кое-что, что меня смущает. Дело в том, что Мод, действительно, любит меня, и она предложила мне устроить меня в колледж. Я отказался, но… — он сделал отчаянный жест. — …Я все время ловлю себя на мысли, что она была права, черт ее возьми! Это потрясающая возможность, и я буду идиотом, если упущу ее. — Конечно, она права! — воскликнула Джорджи. — В этом нет никакого сомнения. Может, она и порочная женщина, но она — права. — А что ты скажешь о нас с тобой? О тебе? Получение образования — это годы. О Боже, все было так просто, пока я не задался этим вопросом. — Годы? Сколько? — Не знаю. Много. Я ведь почти неграмотный. Я, конечно, могу оставаться таким, какой я есть, и, наверное, буду хорошо заниматься своим бизнесом… но она открывает дверь в совершенно иной мир… — он вздохнул, взял ее руку и встал. — Не знаю. Давай прогуляемся еще. — Марко, ты должен учиться! Должен! Это самое важное, что могут предложить человеку: образование. И если на это уйдет время, что ж… Оно того заслуживает. А я всегда буду здесь, буду тебя ждать. Он бросил на нее взгляд. — Правда? Ты будешь ждать годы? Она улыбнулась. — О, ты, глупый мужчина. Кто еще у меня есть, кто водит меня в синематограф? Он остановился под фонарем и обнял ее. — О, Джорджи, Джорджи, — прошептал он, целуя ее, — я так люблю тебя… Еще какое-то время они стояли под фонарем и целовались. По силе и горячности поцелуев она почувствовала любовь в его глазах, любовь, которую она никогда не сможет увидеть. И вдруг он сделал шаг назад. — О, какой же я идиот! — воскликнул он. — Конечно! Мы не будем ждать. Мы можем пожениться прямо сейчас. — Пожениться? — А почему бы и нет? Мы поженимся, и я пойду в школу. Все будет просто. — Но… дорогой, я очень рада, что ты хочешь жениться на мне, поверь, но… — Ты согласна? — прервал он ее, взяв за обе руки. — Джорджи, скажи «да»! Ты должна сказать «да». — Конечно, я скажу «да». Думаешь, я сумасшедшая? Он чуть улыбнулся и снова поцеловал ее. Потом она слегка оттолкнула его. — Но сможешь ли ты содержать нас обоих? — спросила она. — Я имею в виду, если ты будешь получать образование… — О, я займу деньги у Мод. Она теперь богата, как Крез, — сказал он. — Да, она будет платить за тебя, но у меня такое странное чувство, что она не будет очень счастлива платить за меня, — сказала она. — Она будет платить, — мягко прервал ее Марко, — чтобы заткнуть мне рот, если не за что-либо еще. Вряд ли она захочет, чтобы ее муж узнал обо мне правду. — Но это будет шантаж! — воскликнула Джорджи. — Ну, это будет не так, как я сказал. Ладно, оставь это мне, Джорджи. Мы с тобой собираемся выиграть целый пирог. Они отправляются в Европу на медовый месяц на его яхте, а когда они вернутся, я заключу с Мод соглашение, а мы к тому времени уже поженимся. Он снова обнял ее и жадно стал целовать. Но вдруг лицо Джорджи омрачилось. Ведь она впервые столкнулась с уродливыми сторонами жизни. По мере того, как расширялась Компания по грузоперевозкам Кейзи О'Доннелла и возрастало его политическое влияние, сам он быстро стал набирать в весе. Несколько встревоженный тем, что ремень и воротнички оказались вдруг тесными, он попытался бороться с полнотой, но его ирландская любовь к виски взяла верх, и вместо того, чтобы сбросить вес, он прибавил еще, после чего купил себе костюм большего размера. На следующий день утром после того, как Марко сделал предложение Джорджи на Вашингтон сквер, Кейзи сидел за заваленным бумагами столом в конторе своего гаража, разговаривая по телефону с членом муниципального совета Нью-Йорка, когда к его изумлению в дверях кабинета появилась Кетлин. Она почти никогда не приходила к нему в гараж. И поскольку Кетлин выглядела явно взволнованной, Кейзи внутренне приготовился услышать что-то неприятное. Он кивнул ей, чтобы она села, пока он закончит разговор. Кетлин нервно теребила в руках новую кожаную сумочку. Единственным украшением офиса был десяток вставленных в рамки фотографий, на которых были изображены ежегодные пикники Компании по грузоперевозкам, фотографии местных политиков (преимущественно, ирландцев и обязательно в котелках), вставленная в рамку грамота от Ирландской Общины, свидетельствующая о почтении к Кейзи. Кабинет был по-своему старомоден, как и Кетлин, которая при том, что всегда была одета «респектабельно», в ее понимании, не могла претендовать на наличие у нее собственного вкуса, и выглядела именно такой, какой и была — с седыми прядями волос ирландско-американская домашняя хозяйка. И, если у нее и был какой-то чисто женский интерес к нарядам, она щедро перенесла его на Джорджи. А с тех пор, как Джорджи ослепла, ее тетка и Бриджит целиком посвятили себя ее туалетам. И тем, что Джорджи всегда выглядела элегантно одетой, она полностью была обязана заботам и деньгам Кетлин и вкусу Бриджит. В тот момент, когда Кейзи положил трубку, Кетлин разрыдалась. — Случилось нечто ужасное, — начала она. — И ты должен остановить это, Кейзи. Я не допущу, чтобы этой молоденькой девушке сломали всю жизнь! — Что остановить? — После того, как ты ушел, сегодня утром Джорджи мне рассказала. Она легла поздно, потому что вернулась домой после полуночи… Я знала, что она попадет в беду. Я знала! — Не могла бы ты успокоиться? — прорычал он. — Она хочет выйти замуж за этого итальяшку! — Санторелли?! — воскликнул изумленный Кейзи. — Именно. О, это была моя ошибка. Мне не следовало пускать ее с ним, но ей так нравились эти серии… — она достала платок из кармана и вытерла нос. — Она такая юная, такая невинная. Эта девочка ничего не знает о мужчинах, и только Бог знает, что он с ней может сделать. О, я не могу поверить, что это все случилось… — А теперь остановись на минутку. Что плохого в этом Санторелли? Она подняла на него глаза. — Не верю своим ушам! — Может, пришло время Джорджи выйти замуж, особенно после того, как это сделала Бриджит. И если они любят друг друга… — начал он. — О! — всхлипнула его жена. — Что эта девочка знает о любви? Она никогда не влюблялась ни в одного мужчину в своей жизни. Она — слепая, Кейзи! Ее надо оберегать. А этот… этот итальянец… ну, ты знаешь, какие они… И я боюсь, что он уже кое-что с ней сделал… Кейзи выглядел озадаченным. — Думаешь, он… Кетлин подняла руки, чтобы он не продолжал. — Молю Бога, что это не так. Но почему вдруг этот внезапный разговор о замужестве? О, Кейзи, ты должен что-то предпринять. Избавься от него! Мы найдем Джорджи приличного мужа, мы найдем ей ирландского парня, но избавься от этого ужасного… Она разрыдалась. Кейзи, который не выносил проявлений никаких эмоций, кроме гнева, весь надулся. — Прекрати, сейчас же, — прорычал он. — Но она мне, как дочь, — всхлипывала она. — Бедная беспомощная девочка… — Джорджи не беспомощная, и ты прекрасно знаешь. Меня даже удивляет, как она сумела приспособиться к этому миру… — сказал он. — На чьей ты стороне? — почти закричала Кетлин. — Я не хочу, чтобы она выходила замуж за этого итальяшку. И она снова разрыдалась. Кейзи медленно поднялся из-за стола, разглядывая висевшие у него на стене фотографии политических деятелей. Когда он остановился взглядом на Арчи О'Мелли, он уже знал, что делать. А когда Кейзи решал вступить в игру, он играл грубо. — Хорошо, я позабочусь об этом, — сказал он. — Есть один путь выкинуть его из нашей жизни. Перестань рыдать. — Что ты собираешься делать? — Это тебя уже не касается. А теперь убирайся отсюда. У меня много работы. И ни в коем случае, не говори Джорджи, что ты приходила ко мне. Я не хочу, чтобы она держала на меня обиду. Кетлин встала. — Ты хороший человек, Кейзи О'Доннелл. — Ладно, ладно, — проворчал он, — на самом деле, этот Санторелли вторгается в мою область грузоперевозок. Арчи О'Мелли был другом Кейзи, и у него были связи в Иммиграционной службе. В год кометы Галлея умерли Марк Твен и Лев Толстой, Джон Рид планировал переехать в Гринвич Виллидж, Стравинский передал Дягилеву для постановки «Жар-птицу», Линн Фонтейн все еще играл эпизодическую роль в пьесе «Мистер Приди и графиня», Дуглас Фербенкс прославился в нашумевшей комедии «Юнец», а Франклин Рузвельт прошел в сенат штата Нью-Йорк. И в том же году Нелли Байфилд в своем доме на Сниффен Корт устраивала небольшой ужин, чуть не обернувшийся большой бедой. Большинство приглашенных, кроме ее любовника Терри Биллингса, принадлежали к театральной среде: честолюбивые актеры и актрисы, всеми силами карабкавшиеся вверх. До бесконечности они могли болтать о шоу-бизнесе, о распределении ролей, злобно завидуя успеху других актеров и с садистской зловредностью смакуя неудачи друзей. Это была компания хорошо одетых и превосходно выглядевших людей. Фанни обносила их коктейлями в гостиной, когда послышался звонок в дверь. — Это, должно быть, Джейк, — сказала Нелли, отходя от Терри. — Кто это Джейк? — спросил молодой банкир, являвшийся вторым вице-президентом банка Нью-Йорка. — Ты все время повторяешь «Кто это Джейк?». Джейк Рубин, композитор, который пишет песни. — Ты пригласила его? — Это мой вечер, дорогой. Я сама открою, Фанни, — сказала она. Она вышла в холл и открыла дверь. Это, действительно, был Джейк: выглядевший в смокинге очень празднично. С улыбкой он протянул ей бутылку «Мадам Клико» с обвязанной вокруг горлышка ленточкой. — Спасибо, что пригласили меня, — сказал он. — Мне хотелось, чтобы вы увидели мой дом. О, Джейк! Это мне? Великолепное шампанское! Благодарю. Она закрыла дверь и повела его в гостиную. — У меня сегодня здесь несколько очень миленьких актрис, — произнесла она, беря его за руки. — Надеюсь, вы захватили свою записную книжку, чтобы записать адреса. — Я уже знаю тот единственный адрес, который меня интересует, — Сниффен Корт. — Ой, Джейк! Как это мило. Но только бы Терри не услышал это. Он ужасно ревнив и может быть очень злым! Она остановила его на ступеньках, которые вели в гостиную. — Послушайте все! Перед вами совершенно необыкновенный человек, написавший для меня самую прекрасную песню — Джейк Рубин. Она провела его по комнате, знакомя с каждым, и, наконец, подвела его к Терри. — А это Терри Биллингс, о котором я вам уже говорила, — сказала она. — Терри, это Джейк Рубин. Терри, чьи лоснящиеся волосы были разделены на прямой пробор, стоял облокотившись о рояль. Он не выпрямился и не сделал попытки даже протянуть ему руку. Его узкое красивое лицо смотрело на Джейка с оскорбительным высокомерием выходца Йельского университета, имеющего отца с состоянием в пять миллионов долларов. — О, да, иммигрант, — бросил он. — Если бы я знал, что ты приглашаешь людей, прибывших на этих пароходах, Нелли, я бы не пришел. В конце концов каждый должен заботиться о чистоте своего социального положения. Воцарилось молчание. — Терри, что за чушь ты несешь, — раздраженно возразила ему Нелли. — Слезь со своего коня и стань для разнообразия нормальным человеком. — Ты же рассказывала мне, как ты назвала его грязным евреем. — Да, и я извинилась за это. И если ты не будешь вести себя, как джентльмен, я попрошу тебя покинуть дом. Он тут уже обратил свое высокомерие на Нелли. — Хо-о? А кто платит за аренду этого дома? Не ты, дорогая? Я. И я не привык, чтобы меня вышвыривали из моего собственного дома. — Ты, сукин сын! — взвизгнула Нелли в ярости, стуча ногами по полу. — Не смей говорить так в присутствии моих друзей. Он рассмеялся. — Брось, Нелли! Все и так знают. — Простите, мистер Биллингс, — произнес Джейк, — по-моему, дама попросила вас покинуть дом. Он схватил Терри за руку и оторвал его от рояля. — Не прикасайся ко мне, жалкий еврей! — закричал Терри и двинул кулаком ему в живот, от чего Джейк свалился на ковер. Остальные гости подняли крик. Нелли, все еще державшая в руках бутылку «Мадам Клико», схватив ее за горлышко, замахнулась ею над головой Терри и изо всех сил ударила его. Он вовремя заметил это и чуть отступил, так что бутылка угодила ему в плечо, а не в затылок, разбившись и разбрызгивая шампанское. Терри, зарычав от ярости, схватил Нелли за руку и закружился, потому что она кусалась, как сумасшедшая. Джейк поднялся на ноги, подошел к Терри, развернул его к себе лицом и ударил в челюсть. Терри опрокинулся на крышку рояля, прокатился по его скользкой поверхности и, одним ударом выбив окно, вылетел на Сниффен Корт. Когда смолк звон разбитого стекла, Джейк и Нелли взглянули друг на друга. — Вот это вечеринка! — сказала Нелли и рассмеялась. Рассмеялся и Джейк. И все засмеялись. — Фанни, — позвала Нелли, — тебе лучше взяться за щетку и тряпку. — Да, мисс Нелли. Я пойду вымету мистера Терри и засуну его в мусорное ведро. Джейк не был невинным в сексе. Он уже соблазнил нескольких официанток на Кони Айленд, а его новое положение позволяло ему ходить в лучший дом терпимости в городе, расположенный в частном городском доме на Западной Сорок пятой улице, рядом со зданием, арендуемом театрами. Но Джейк принадлежал к породе романтиков, почему, собственно, ему и удавались песни о любви. А поскольку вечер продолжался, ему стало казаться, что он уже влюблен в Нелли. Он понимал, что она, во-первых, — обычная посредственность, и, во-вторых, вовсе не леди, но в театре это второе было не так уж необходимо. Кроме того, он просто не замечал ее недостатков — он не мог оторвать от нее глаз. Она была физическим воплощением женщины его мечты. И ему приятно было сознавать, что Нелли начинала проявлять к нему заметный интерес. Когда гости стали расходиться, она шепнула ему: — Останься немного. Джейка не надо было уговаривать. Он послонялся вокруг камина, когда Нелли провожала остальных. Затем, улыбаясь ему, она вернулась в гостиную. — Мне понравилось, как ты отделал Терри, — сказала она, подойдя к софе и усаживаясь на нее. — На вид ты не кажешься таким сильным, но ты полон неожиданностей. — Вы с ним помиритесь? Какое-то время она молчала, а затем сказала: — Возможно. — Это правда, что он платит за дом? — Ну, в каком-то смысле — да. Он давал мне деньги. Я знаю, о чем ты думаешь: я была его содержанкой. Что ж, было бы глупо сейчас отрицать это. Верно? — она улыбнулась ему. — Так или иначе, у него есть жена, что осложняет ситуацию. Это старая история. — Тебе нужны деньги? Я мог бы одолжить тебе… — Как это мило с твоей стороны, но сейчас у меня как раз все в порядке. Я получила одно очень хорошее предложение: мой агент на следующей неделе устраивает мне встречу с мистером Зигфельдом — наконец — итак, я получу место. Конечно, если мне удастся понравиться Зигги… — она помолчала. — А почему бы тебе не сесть поближе? Мне трудно разговаривать с тобой, когда ты сидишь так далеко. Его не надо было уговаривать. Устроившись рядом с ней, он сказал: — Я не имел ввиду, что я дам их тебе взаймы. Я хотел сказать, что дам их тебе. Разреши мне платить за твой дом, Нелли. О, Боже, это звучит ужасно. Это означает только то, что я схожу по тебе с ума. Она ничего не ответила, зная, что в такой момент молчание является лучшим соблазнителем. — Я знаю, что мои песни лучше, чем то, что я говорю, — начал он, взяв ее за руку, — но я хочу тебя, Нелли. Больше всего на свете. Он поцеловал ее руку, затем, не встретив сопротивления, обнял ее и поцеловал в губы. Она могла почувствовать всю жадность его желания, и это в значительной степени возбудило ее. — Мисс Нелли… О, извините! Нелли оттолкнула Джейка. — Черт тебя возьми, Фанни. Я думала, ты ушла. Фанни, вытирая лицо носовым платком, стояла в дверях холла. — Мне нужны деньги, чтобы доехать домой. Кто-то украл мой кошелек. — Ох, — Несравненная Нелли быстро вскочила с дивана, — не мели всю эту чушь, что у тебя «украли» — ты купила себе на них пиво. — Нет, не сердитесь, мисс Нелли… — Боже! Я не могу найти мой кошелек… — Вот, — сказал Джейк, направляясь к двери и вытаскивая бумажник. — Возьми себе такси, Фанни, за мой счет. Он дал ей пять долларов. Она долго разглядывала их. — Спасибо, мистер Джейк! Мисс Нелли, этот намного лучше, чем тот жадюга, мистер Терри! Спокойной ночи. Извините за беспокойство, мисс Нелли. Она вышла. — Эта Фанни, — вздохнула Нелли, — иногда у меня появляется желание уволить ее. — А мне она нравится. — Допускаю, после того, что она сказала. Они посмотрели друг на друга. — Уже поздно, — сказала она. — И я устала. Хочешь остаться на ночь? Это было очень романтично, но у него сердце ушло в пятки. Возможно, язык Нелли мало был похож на язык леди, но она обладала природным вкусом и умением хорошо одеваться. К тому же она была неутомимой любительницей ходить по магазинам и потому хорошо знала о последних тенденциях декора. Ей было известно, что пять лет тому назад бывшая актриса по имени Элси де Волф — будущая леди Менди бросила вызов вкусам Нью-Йорка, декорировав новый Колониальный Клуб в светлых тонах и обставив его французской мебелью восемнадцатого века и отказавшись от темной мебели королевы Виктории. С тех пор светлые тона возобладали повсюду. И ситец, которым была обита мебель в гостиной Нелли, был удачно подобран в этом стиле. Панели были белого цвета, а обои на стенах разрисованы крупными зелеными, синими и розовыми завитками, разбросанными на белом фоне. Широкая кровать в спальне была покрыта кружевным покрывалом, а два окна завешаны кружевными занавесками. В комнате стоял приятный аромат, исходивший от чаши на шифоньере, наполненной сухими цветами. Приведя Джейка в спальню, Нелли включила свет у кровати и стала распускать волосы. Он молча наблюдал, как она раздевается: мягкий свет ласкал ее светлую нежную кожу, когда она стояла в своей белой нижней рубашке. Затем она села на постель, сбросила туфли и начала спускать чулки. Его сердце подпрыгнуло, когда он увидел ее обнаженные ноги. — Я полагаю, — заметила она, — что ты не собираешься заниматься этим в смокинге? Я не отношусь к сексу настолько официально. Сообразив, что он выглядит полным идиотом, Джейк стал раздеваться. Когда они обнаженные легли в постель, он ощутил прикосновение ее груди. — Нелли, Нелли, — прошептал Джейк. Она наблюдала, как он ласкает и целует ее тело. — Ты ведь неопытный юнец? Так? — прошептала она. — Нелли, Нелли… О, Господи! Я люблю тебя, Нелли… Обхватив ее голову обеими руками, он целовал ее губы и прижимался всем телом к ее мягкой плоти. «Это верно, — думала она, — у него нет большого опыта, но он действительно наслаждается этим». — Надеюсь, у тебя есть с собой презерватив? — спросила она, тем самым немного разрушив романтический настрой. Он застонал, отпрянул от нее, бегом кинулся к своим брюкам и стал шарить в кармане. Она подавила смешок, когда он отвернулся, пытаясь скрыть от нее состояние эрекции, будто в этом было что-то постыдное. Отыскав презерватив и надев его, он поспешил обратно к постели. — Ты самая красивая на свете, Нелли, — шептал он, прижимаясь к ней. — Это такой прекрасный момент для меня… Прекрасный… «Он, действительно, верит в это, — думала она. — Это довольно мило». Через три дня после того, как Кетлин О'Доннелл примчалась в гараж к мужу, Марко вывел свой грузовик на Западную Двенадцатую улицу, чтобы доставить груз цыплят с Лонг Айленда, когда два вооруженных полицейских преградили ему путь. Марко остановил грузовик и высунулся в окно. — Эй, что вам надо? Один из них вытащил пистолет и взвел курок. Он подошел к двери кабины Марко. — Вылезай, — приказал он. — Почему? В чем дело? — Мне надо обыскать твой грузовик. — Зачем? — Увидим. — Подождите… — Вылезай! Так или иначе, полицейский был настроен серьезно. Озадаченный Марко вышел из машины. Второй полицейский залез в кузов грузовика. Марко глядел на первого полицейского, который все еще держал взведенный пистолет направленным на него. Собралась небольшая группа зевак. Марко вытащил платок и обтер лицо. Был теплый день, но не настолько жаркий, чтобы заставить его вспотеть. — Вот! — крикнул, наконец, второй полицейский, вылезая из кузова. В его руках был джутовый мешок. Он подошел и высыпал на землю кучу фальшивых пятидолларовых банкнот. — Звонивший был прав, — сказал он другому. — Здесь должно быть фальшивых купюр не менее, чем на тысячу долларов. Он повернулся к Марко: — Вы арестованы, мистер. Марко уставился на мешок. — Кто подкинул это в мой грузовик? — спросил он. — Это вы и должны нам рассказать. Пошли. Марко лишился дара речи. На следующее утро Джейка вместе с адвокатом впустили в крохотную комнату с высоким потолком в полицейском участке. — Подождите здесь, — сказал полицейский, указывая на стоявшие стулья. Два окна, выходившие на Центральную улицу, были зарешечены. Джейк и адвокат сели. Через минуту другой полицейский привел Марко. — Я не делал этого, Джейк, — сказал он. — Клянусь Богом, я не делал этого. — Знаю, Марко. Это твой адвокат. Миллард Уайтхед. Они пожали друг другу руки. Полицейский вышел. Марко сел за стол. — Кто-то подкинул этот мешок с фальшивыми деньгами в мой грузовик, а затем позвонил полицейским, — сказал он. — Но кто? Всю ночь я думал об этом. Кто? Кто хочет навредить мне? Ты видишь в этом какой-нибудь смысл, Джейк? — Нет. Но совершенно очевидно, что кто-то хочет избавиться от тебя. — Но это не сработает. Ведь правда? Да, они нашли эти деньги в моем грузовике, но они еще должны доказать, что это я печатал их. Верно? Или, по крайней мере, что я пытался передать их кому-либо? — Боюсь, что им не надо ничего доказывать, мистер Санторелли, — вмешался адвокат. — Потому что, я очень сомневаюсь, что ваше дело вообще дойдет до суда. — Почему? — Вы не американский гражданин. По существующим законам, Иммиграционная служба может депортировать вас в любое время по любой разумной причине. Любой намек на запрещенную деятельность и является такой разумной причиной. И я полагаю, что тот, кто подкинул этот мешок к вам в грузовик, хорошо был об этом осведомлен. Марко побледнел. — Вы хотите сказать, что они депортируют меня назад, в Италию? — тихо выговорил он. — Они могут. И боюсь, они сделают это. Марко посмотрел на Джейка, и его взгляд выразил беспокойство. — Джейк, они не могут сделать этого со мной! О Боже, после того, как я, наконец, устроился здесь, они не могут отослать меня назад! Джейк, скажи мне, что не могут! Скажи мне! Джейка убивало то, что он не может помочь своему другу, но он молчал. Когда Джейк по просьбе Марко позвонил Джорджи и рассказал о случившемся, с ней началась истерика. — Депортировать? — рыдала она. — Но почему? Джейк объяснил. — Но я не понимаю, — проговорила сквозь слезы Джорджи, — кто мог это ему сделать? Почему… Она сидела на кухне дома своего дяди. Кейзи был на работе, но Кетлин находилась в гостиной. Вдруг Джорджи все поняла. — Где он сейчас? — спросила она. — Они перевезли его на полицейском судне на Эллис Айленд. Они намерены держать его там до тех пор, пока не утрясут все формальности с его депортацией. Я очень переживаю, но адвокат, которого я нанял, сказал, что мы ничего не можем здесь сделать… — Да… спасибо, мистер Рубин… — Он говорил мне, что вы собирались пожениться… — Да, и я собираюсь это сделать. Даже если мне придется ради этого поехать в Италию! Извините, мистер Рубин, мне надо поговорить с моей тетей. И спасибо за звонок. Джорджи повесила трубку. Она знала каждый дюйм на кухне. Сейчас, как она это делала тысячу раз, держась за знакомые предметы, она прошла в гостиную. Слезы градом катились по ее лицу. Кетлин, сидевшая в одном из кресел с Библией в руках, увидела приближавшуюся племянницу. Как и всегда, ее поразила красота Джорджи. И тут она заметила на ее лице слезы. — Что случилось, дорогая? — спросила она, кладя на столик Библию. — Зачем вы сделали это? — спросила Джорджи, присев на край дивана. — Вы с дядей Кейзи депортировали Марко? — Депортировали? — воскликнула ее тетушка. — Я ничего не знаю о депортации… — Его депортировали. Они отправляют его в Италию, человека, которого я люблю, человека… Внезапно она смолкла. Кетлин быстро подошла к племяннице и обняла ее. — Дорогая, дорогая, успокойся, — приговаривала она. Джорджи оттолкнула Кетлин. — Это очень жестоко. Это — подло! Я никогда ни на что не жаловалась — даже когда потеряла зрение. Но единственное, чего я желала — был Марко, и вы отняли его у меня. — Но я не делала этого! — Ты не любила его — признай это! — Признаю, я не любила его. Я считала, что он не подходит тебе, и сейчас так считаю. Но депортируют его за то, что он совершил что-то дурное — они бы не стали… она вдруг замолкла. — О Боже! Кетлин не была чересчур сообразительна, и ей потребовалось несколько минут, чтобы понять, что сделал ее муж. — О Боже, я депортировала его! Но клянусь, я и не думала об этом… О, Джорджи, прости меня… — Что ты сделала? — Когда ты сказала, что хочешь выйти за него замуж, я так расстроилась, что пошла к твоему дяде и попросила, чтобы он выкинул Марко из твоей жизни. Но, Боже, я и не думала, что он совершит такое. — Тогда позвони ему и скажи, чтобы он вернул все, как было. Тетушка поспешила на кухню и позвонила в контору Кейзи. Когда он подошел к телефону, она спросила: — Что ты сделал с Марко? — Я подсунул ему в грузовик мешок с фальшивыми банкнотами и вызвал полицию. — Но они депортировали его! — Знаю. Ты ведь этого хотела, не правда ли? Ты сказала: «Избавься от него». — Боже, я и не думала, что ты воспримешь мои слова буквально! С Джорджи истерика… Лучше вытащи его оттуда. — Черт побери! — взорвался Кейзи. — Ты когда-нибудь будешь шевелить своими куриными мозгами? Я не смогу вытащить его оттуда. Он официально депортирован. И находится сейчас на положении заключенного. И больше я не хочу слышать ни одного слова об этом чертовом Марко Санторелли! Он швырнул трубку. — О Боже, — прошептала Кетлин, вешая трубку, — что я наделала? Она повернулась и увидела стоявшую в дверях столовой Джорджи. — Ну? — спросила Джорджи. — Дорогая, слишком поздно. Он не может ничего сделать — Марко в тюрьме. О Боже, ты когда-нибудь простишь свою старую глупую тетушку? Джорджи стояла, не шевелясь, затем она медленно сжала кулаки и сказала: — Пожалуйста, вызови такси. — Куда ты собираешься? — На Эллис Айленд. — Но ты не можешь! Ты не сможешь его увидеть! — Мне надо поговорить с Марко, — она повысила голос. — А теперь, пожалуйста, вызови мне такси! Кетлин поспешила к телефону. Джорджи избегала ходить одна в незнакомые места по вполне понятным причинам. Но, опершись на перила парома, она твердила себе, что Эллис Айленд, не был для нее незнакомым местом, будто налет иммиграции никогда не исчезает у того, кто прошел через него. Теперь она пыталась восстановить в своей голове контуры этого места. Она помнила мрачное здание, стоявшее на маленьком острове посреди залива. Она помнила пологую лестницу, длинную очередь в Центральном зале, запахи и говор тысяч иммигрантом со всех концов света. Еще более отчетливо помнила она, как ей крючком выворачивали веки, и это незнакомое слово, перевернувшее всю ее жизнь — трахома. Сейчас она возвращалась на Эллис Айленд совсем по другой причине — она спасала свою любовь. Если это было возможно. Когда паром причалил, она попросила одного из охранников проводить ее в офис мужа ее сестры. Ее провели в здание, в котором было полно народу. Пока Джорджи поднималась по ведущей в контору лестнице, она прислушивалась к голосам иммигрантов и пыталась представить, какой будет их жизнь в Новом Свете. Когда Джорджи вошла, Бриджит была в комнате одна. — Они привезли Марко сюда, — сказала Джорджи. — Знаю, — ответила Бриджит. — Его привезли утром. — И где он? — В одном из карантинных изоляторов в западной части здания. — Могу я поговорить с ним? — Конечно. Я тебя провожу. — Бриджит, — зашептала она, — можем мы вытащить его оттуда? Карл может? — Дорогая, тут мы ничего не можем сделать. Поверь, мы, действительно ничего не можем. Пошли. Она провела ее в то крыло, где на самом дальнем краю острова помещался изолятор. Охранник отпер стальную дверь, и Бриджит, держа Джорджи за руку, шла по длинному коридору. По правую сторону высокие окна смотрели через залив на Нью-Джерси. А с левой стороны коридора от пола до потолка стояла решетчатая стена, за ней находились узкие отсеки, в каждом из которых стояли кровать, раковина и туалет. Окна были открыты, давая доступ воздуху с моря, но Джорджи все равно ощущала устойчивый запах пота. Длинный коридор заканчивался металлической дверью, на которой крупными буквами было написано: ЗАПАСНОЙ ВЫХОД Бриджит провела сестру до конца коридора. Большая часть этих комнат была пуста, но на одной кровати храпел какой-то грек, а в другой бородатый хорват, приникший к решетке всем своим телом, с тупым безразличием смотрел на двух проходивших ирландок. Камера, где находился Марко, была предпоследней по коридору. Когда он увидел Джорджи, он соскочил с кровати и подбежал к решетке. Он все еще был в рабочей спецовке, в той самой спецовке, которая была на нем, когда его задержала полиция. — Джорджи, — произнес он нежно. Она пошла на его голос, определяя направление скользившей по решетке рукой. Он приложил свои ладони к ее, их пальцы соприкоснулись. — Я подожду внизу, — тактично сказала Бриджит и спустилась в холл. — Все было подстроено, — прошептала Джорджи. — Это сделал дядя Кейзи… — Знаю. Я догадался. Это не имеет значения. Я собираюсь сбежать отсюда. Джорджи мигнула от удивления. — Как? — В соседней камере сидит еще один итальянец, — сказал он. — Они депортируют его тоже. Он здесь уже неделю, и он сказал мне, что летом охранник открывает ночами запасной выход и сидит снаружи. Он остановился, услышав шаги Бриджит, и зашептал: — Дино сказал, что для всех этих камер один общий ключ. Если бы твоя сестра смогла бы достать один, мы бы выбрались отсюда. — Выбрались? Но куда вы денетесь? Это же остров… — спросила она. — Мы сможем уплыть… — прошептал он. — Вода находится всего в десяти футах от запасного выхода — мы можем уплыть в Нью-Джерси. Дино сказал, что так делали многие парни… — Но это очень далеко! — Дино сказал, это около полумили, а может, и меньше. Я смогу проплыть. Но нам нужен ключ. Сможешь достать? — спросил он. — Но… — заколебалась она. «О боже, конечно! Достать ключ! — думала она. — Бриджит поможет…» Но, если ты сделаешь это, разве не будут они разыскивать тебя? — Да, какое-то время, но я спрячусь. А затем, когда Мод вернется из своего путешествия, я позвоню ей. Она заставит сенатора уладить мои проблемы с иммиграционной службой. Но самое важное, выбраться отсюда, пока они не отправили меня. Сможешь достать ключ? — Да. По крайней мере, я постараюсь… Ох, Марко, ты уверен, что сможешь сделать это? Полмили — это долгий путь, а я слышала, что в Нью-Йоркском заливе есть такие течения… — начала она. — Если я и врежусь во что-нибудь, так только в плавающую пустую бутылку из-под пива. Не волнуйся! Но достань ключ! — сказал он. — Хорошо! Я скоро вернусь… — Джорджи… — Да? — Я люблю тебя. — О Боже, и я люблю тебя. Жди меня. — Я никуда не сдаюсь. — О Божья матерь, я сказала «жди»? Похоже, я схожу с ума… Она повернулась и окликнула сестру. — А ты ему сказала, что он ненормальный, если решил переплыть залив? — сказала Бриджит в женском туалете, куда она привела Джорджи, когда та заявила, что ей надо поговорить с сестрой без свидетелей. — Последний идиот, который пытался это сделать, всплыл через четыре дня, и рыбы сильно попортили его лицо. Джорджи пожала плечами. — Но кому-то удавалось это, верно? — Да, некоторым. Но пытались гораздо больше. У правительства не хватает денег, чтобы нанять сюда больше охраны и превратить это место в тюрьму. Охрана здесь смехотворная, потому что это остров. Но скажи ему, что он сошел с ума, если хочет переплыть этот залив. Залив опасен. — У него нет выбора. Его депортируют потому, что наш дядя «подставил» его. Бриджит, ты должна помочь ему, — настойчиво проговорила она. Бриджит колебалась. — Если Карл обнаружит, что я сделала это… — Бриджит, это я, Джорджи, твоя сестра! Я люблю этого человека, и ты должна помочь мне спасти его! Бриджит посмотрела на Джорджи, в ее ничего не видящие глаза, полные умоляющей настойчивости. Она не могла отказать своей сестре — Джорджи знала это. Кроме того, Бриджит вспомнила Марианну Флеерти, и Уэксфорд Холл, и Джейми Барримора. Ей было не привыкать нарушать закон. Она нежно поцеловала свою сестру. — Ты знаешь, я не могу сказать тебе «нет». Посиди в коридоре, пока я схожу за ключом. Бриджит подошла к двери и добавила: — И попроси его не причинять вреда ночному охраннику: он работает здесь уже много лет и через месяц собирается на пенсию. — Марко никому не причинит вреда. Бриджит выскочила из туалета, она опять становится защитницей справедливости. — Этого достаточно, чтобы превратить тебя в противницу женского образования, — сказал Фиппс Огден Мод в их номере-люкс парижского отеля «Риц». — Я отправил ее в Портер Холл за пределами Лондона, надеясь, что она найдет там каких-нибудь милых молодых англичан. А что произошло? Ее преподаватель по истории оказался членом Фабианского общества! Поэтому, когда она вернулась домой, восхищаясь Веббеями[20 - Фабианское общество — организация английской интеллигенции, пропагандировавшая идеи преобразования капитализма в социализм, создателями которой в 1884 г. были супруги Сидней и Беатриса Веббе.], я отправил ее в школу мадмуазель де Клюзи в Версале, чтобы она позанималась там французским. И что случилось? Ее преподаватель по физкультуре оказался сторонником французского социалиста Жана Жореса[21 - Жан Жорес — руководитель французской социалистической партии.]. Мод улыбнулась. — Это такой период. Многие молодые люди в Англии считают, что модно — быть радикалом. — Не знаю, как серьезно она к этому относится, но я устал уже выслушивать от нее, что я декадент, который женился на «буржуазной» актрисе. Мод, казалось, была удивлена. — Она так сказала? — Да. И я подумал, что лучше предупредить тебя, прежде чем вы познакомитесь. — «Буржуазной»? Наверно, потому, что я играю в комедийных спектаклях. Как ты думаешь, если бы я играла Горького или Чехова, она одобрила бы? — Она бы боготворила тебя. — Понятно, дорогой. Ты уже говорил мне, что она утонченна, артистична, теперь выясняется еще, что она пламенная марксистка. Звучит, по крайней мере, интригующе. А теперь, давай спускайся вниз и приведи ее сюда. — Знаешь, — с некоторой печалью в голосе сказал Фиппс. — Ванесса всегда была миленькой маленькой девочкой. Мы были очень близки — ведь это моя единственная дочь. А потом… она выросла. Он подошел к двери. — Что ж, на прорыв! Подарив своей жене поцелуй, он вышел. На Мод было простое белое кружевное платье и почти никаких драгоценностей. Она специально решила не наряжаться для встречи со своей падчерицей. После свадьбы Мод надо было познакомиться с Ванессой, что и послужило одной из причин того, что свой медовый месяц они решили провести в Европе. После окончания аристократической школы для девочек мадмуазель де Клюзи в Версале Ванесса совершила турне по музеям Франции. Именно в тот день, когда Марко планировал свой побег с Эллис Айленд, Ванесса вернулась в Париж из Лиона. Она остановилась в отеле «Риц», что, по мрачному замечанию Фиппса, было не совсем обычным местом для социалистов-фабианцев (разумеется, счета оплачивал он). Замужество Мод наделало шуму. Стовосьмидесятифутовая яхта Фиппса «Северная звезда», на которой они пересекли океан, была плавучей фантазией роскоши. В Лондоне их приглашали на обеды и ужины в титулованные и богатые семьи, поскольку у Фиппса были хорошие связи в обществе, а Мод являлась для всех любимой актрисой. Фиппс одаривал ее драгоценностями и разного рода дорогими украшениями от Фаберже… Затем они направились в Париж продолжать делать фантастические покупки и повидаться с Ванессой. В четыре часа дня Мод, стоя у окна, выходившего на Вандомскую площадь, услышала, как открылась входная дверь. Обернувшись, она увидела с щегольски одетым отцом девушку лет двадцати. Фиппс провел ее через комнату. Ванесса была высокой и стройной, с хорошей фигурой. У нее были светлые с сероватым оттенком волосы, которые, казалось, нуждались в мытье. В какой-то степени она унаследовала привлекательную внешность отца: у нее были довольно милое Лицо и прекрасные голубые глаза. Но Мод показалось, что в ее одежде отсутствовал даже намек на какой-либо стиль: коричневое платье и нелепая коричневая шляпа, здесь, в отеле «Риц», были просто неуместны. Ванесса явно не придавала никакого значения тому, как она выглядит. — Мод, это Ванесса, — сказал Фиппс. Мод подошла к ней и поцеловала в обе щеки, заметив, что девушка чуть напряглась. — Я так много слышала о тебе, — сказала Мод с улыбкой. — Очень надеюсь, что мы станем друзьями. Мод отступила на шаг, и Ванесса изучающе стала разглядывать свою мачеху, фигура которой все еще оставалась, как у двадцатилетней девушки, и на чьем потрясающе красивом лице были мало заметны приметы среднего возраста. — Я знала, что вы красивы, — сказала Ванесса, у которой был низкий хрипловатый голос с легким английским акцентом. — Теперь же я понимаю, почему мой отец влюбился в вас. — Спасибо. Это очень мило с твоей стороны, дорогая, — ответила Мод. Наступило неловкое молчание. Похоже, Ванессе больше не было, что сказать. — Что ж, — начала Мод, — может, попросим чай? «Риц» — единственное место в Париже, где делают приличный чай. — Я не хочу ничего, — ответила Ванесса, — но, если вы с папой будете пить чай, закажите. С этими словами она уселась за столик, взяла журнал и начала лениво его листать. Мод бросила взгляд на Фиппса. — Ван, — резко начал ее отец, — мне казалось, что в школе мадемуазель де Клюзи учат и хорошим манерам… По крайней мере, я на это рассчитывал. Причина, по которой мы здесь, тебе хорошо известна. Я хочу, чтобы вы познакомились. — Да?! — она отложила журнал и повернулась. — А я думаю, что нам всем стоит понять, что у нас с Мод очень мало общего. — Это не означает, что надо быть невежливой. — Ничего, Фиппс, — примиряюще начала Мод. — Каждый из нас сейчас немного волнуется. Она улыбнулась Ванессе: — Я подумала, может нам завтра пройтись вдвоем по магазинам? — Я ненавижу ходить по магазинам, — сказала Ванесса. — И, как вы можете заметить, меня не очень интересует, что на мне одето. «О Боже, — подумала Мод, — с такой внешностью и манерой держаться она привлекательна, как огромный скат…» Все, что Бриджит говорила Джорджи, оказалось правдой: Эллис Айленд почти не охранялся. Это была не тюрьма, и для администрации карантинного отделения залив, отделявший остров от города, мог вполне сойти за неприступную стену. Ночным охранником в карантине работал пожилой ирландец по имени Тимм Уолш, который каждый раз на Рождество приклеивал себе бороду, надевал костюм Санта Клауса и раздавал подарки детям-сиротам в приюте на Стейтен Айленд. Примерно около десяти часов в этот вечер «Санта» Уолш, как его прозвали другие охранники, пронес стул через весь коридор карантинного отделения, отпер замок запасного выхода в конце коридора и вынес стул, чтобы подышать свежим воздухом, а дверь оставил открытой. Вскоре Марко учуял доносившийся через дверь резкий запах табака от его трубки. Где-то около полуночи он услышал храп. Девятнадцатилетний Дино Фаррентино сидел в соседней камере. Его отец был рыбаком в Сорренто, а в Америку его привезла мать в 1908 году. Его история была довольно проста. Он примкнул к уличной банде, стал карманным воришкой, а другие воры вовлекли его в дела взрослых преступников. Его поймали при попытке ограбить владельца зеленой лавки, и за это он был депортирован. Нервный, маленький, черноволосый, с карими глазами, он прислушивался в темноте, как Марко отпер дверь своей камеры и затем потихоньку стал открывать дверь камеры Дино. — Пора, — прошептал Марко по-итальянски. Двое парней подошли к открытому запасному выходу и выглянули наружу. Была ясная лунная ночь. На той стороне залива виднелись огни Нью-Джерси. Когда небольшое судно проходило через Нерроус, огни грузовых барж мигали. Несколько грузовых катеров тащили груженную углем баржу. «Санта» Уолш храпел на стуле у двери. Марко подал знак Дино, и оба поспешили пересечь узкую, заросшую сорняками полоску земли, чтобы достичь скалистого берега в десяти футах от двери. Когда они сбросили ботинки и носки, только волны плескались о скалы — все остальное было абсолютно безмолвно. Оба сжались в комок. — Мой отец был рыбаком, — зашептал Дино. — Он говорил мне, что в воде можно держаться часами, если знаешь, как себя вести. Главное, не поддаваться панике. — И давай держаться ближе друг к другу. Если один из нас попадет в беду… — Верно. Пошли. Пусть нам повезет. — Пусть. И они поплыли. Вода была прохладная, и за первые десять минут они отплыли довольно далеко, хотя ни один из них не имел никакого понятия, как правильно плавать. Тут Марко почувствовал, что они попали в течение, и их стало сносить к югу. — Течение! — крикнул Дино. — И сильное… — Так нас прибьет к Стейтен Айленд… — Это слишком далеко! Проклятье… Марко понимал, что Дино прав. Им необходимо было преодолеть течение, иначе их отнесет на середину огромного залива. Он удвоил усилия, пытаясь плыть против течения, но тут же понял, что он всего лишь остается на месте и что уже начинает уставать. Он расстегнул все, что было на нем надето и высвободился из одежды, чтобы избавиться от лишнего веса. Когда он оттолкнул сброшенную с себя одежду, мимо его лица проплыло что-то отвратительное пахнувшее. — О Господи! — вскрикнул он. — Я только что чуть не наглотался дерьма! — В этой воде полно мерзости… Дино, находившийся от Марко выше по течению, тоже едва удерживался на месте. Марко оглянулся назад. Он отплыли примерно футов сто, и Эллис Айленд казался угрожающе близким, в то время как Нью-Джерси находился невероятно далеко. Плыть оказалось гораздо труднее, чем он представлял себе, но он пытался подавить охватившую его панику. «Продолжай плыть, — сказал он про себя. — Продолжай…» На мускулистом теле Марко совершенно не было жира, и впервые в жизни он пожалел об этом, потому что его тело не имело естественной защиты. Когда его руки, спина и легкие начали болеть от усталости, он попытался хоть на несколько мгновений отдаться течению, но почувствовал, что тут же стал погружаться под воду. Пробыв пять секунд под водой и помня совет Дино, он вынырнул вновь на поверхность, глотнул воздух и убедился, что течение отнесло его футов на десять в сторону от Дино. — Бог мой, — пробормотал он, еще раз удвоив свои усилия и убедившись, что из-за течения он почти не продвинулся вперед. В таком же положении был и Дино. Он уже стал отчаиваться, когда заметил проплывавшее рядом бревно. Ухватившись за бревно, он повис на нем, чтобы дать отдых рукам, но в то же время продолжал отчаянно колотить ногами. Это позволило ему несколько продвинуться вперед, и к своему облегчению через пять минут он почувствовал, что течение слабеет, и понял, что его преодолел. Тут Марко заметил огни надвигавшегося на них буксирного катера. — Дино! — закричал он. — Буксир! — Вижу, — крикнул в ответ Дино. — Проклятье, он приближается слишком быстро… На самом деле он делал всего двенадцать узлов, но в темноте рулевой ни за что не заметит их. — Кричи! — крикнул он. Дино начал кричать, так как буксир шел прямо на него. И вдруг крик прекратился. — Дино! — крикнул Марко, изо всех сил работая руками, чтобы убраться с дороги надвигающегося на него буксира. Он продолжал кричать, хотя с нарастающим ужасом понял, что, должно быть, шум мотора глушит их крики. «Боже мой, Боже». Адреналин гальванизировал каждый его мускул. Он находился прямо по курсу буксира, менее чем в десяти футах от его носа. Он схватился за конец бревна, решив, что его единственный шанс — использовать его в качестве буфера. Через несколько секунд он почувствовал сильное бурление, которое почти вытолкнуло его из воды. Затем он оттолкнул бревно и поплыл, поскольку волна от буксира потащила его в сторону. Пыхтенье буксира стояло у него в ушах. И вот, наконец, буксир проплыл мимо. Марко понял, что спасен. — Дино! — вновь закричал он. Молчание. — Дино! Он понял, что Дино там больше нет. И затем до него дошло, что Дино был убит бревном, которое потащил за собой буксир. — О Господи, Дино! Он лег на воду, сказав себе, что надо сохранить силы и дыхание. Теперь он был один. Малыш из Сорренто покинул его. Теперь тело Дино растворится в воде. Ужас охватил Марко. Надо было быть сумасшедшими, чтобы пойти на это! Но поворачивать обратно было уже слишком поздно. Он опять нырнул под воду, чтобы на несколько секунд расслабиться, утратив на какое-то время способность двигаться из-за потрясшей его мгновенной смерти молодого итальянца. Затем он вновь поднялся на поверхность, наполнив свои легкие воздухом, и посмотрел на Нью-Джерси. Ему осталось еще полпути. Он опять поплыл, а в мозгу стучало: «Продолжай плыть, продолжай плыть». Прошло еще двадцать минут, он все еще плыл, но силы были уже на исходе. «Я смогу это сделать, я смогу это…» Берег был все ближе. Марко уже видел темный порт, и направился прямо к нему. «Я смогу, я смогу…» Вдруг его охватила первая судорога. Марко удвоил силы, но судорога сжала его еще сильнее. Голова ушла под воду. Его охватила паника: он понял, что, пока спазм не отпустит его, он будет находиться под водой, как в ловушке. Он попытался вытолкнуть себя наверх, но вместо этого погрузился еще глубже. Марко почувствовал, что ему не хватает воздуха. И вдруг судорога его отпустила. Марко толкнулся изо всех сил. Легкие ныли от боли. Он стал всплывать наверх, но, казалось, это длилось целую вечность. И в тот момент, когда он уже стал задыхаться, он вынырнул на поверхность и наполнил свои легкие драгоценным сладким воздухом. Теперь он знал, что нужно только перебороть судороги. Он опять поплыл. Порт, казалось ему, приближался с какой-то агонизирующей медлительностью, но он решил, что, если протянет еще двадцать футов, то доберется. «Я смогу, я смогу». Каждый рывок был пыткой, каждый толчок испытанием воли. Плавание, которое казалось таким легким, когда он представлял его мысленно, оказалось в действительности ночным кошмаром. Ему оставалось еще каких-нибудь десять футов, может быть, двадцать рывков… Повторная судорога ударила его, будто плетью. Опять он пошел вниз, через силу стараясь преодолеть боль. Опять его охватила паника, когда в легких не осталось воздуха. Опять его лишенное жирового слоя тело погружалось в темную воду. Ниже, ниже… Джорджи… Мысль о том, что эта темнота может быть подобна ее лишенному света миру, поразила его. Что она всю оставшуюся жизнь будет жить, как на дне океана… «Джорджи… Я умираю, Джорджи… О Господи, дай мне воздуха…» Судорога отпустила. Он стал толкаться наверх, хватаясь обессиленными руками за воду. «Воздух, воздух… Я в секунде от смерти… Воздух… Держись… Воздух… Черт… Вверх! Вперед!» Воздух! Он вырвался как раз вовремя. Хватая воздух, он опять поплыл в сторону порта. И когда он коснулся, наконец, нижней ступени лестницы в порту, он подумал: «Больше никогда. Никогда больше они меня не депортируют. И никогда больше мне не придется бежать. Я намерен завоевать эту чертову страну. И я завоюю ее». Он украл джинсы с бельевой веревки. У него не было ни денег, ни ботинок, но он вернулся в Америку. «Деньги, — продолжал думать он. — Они не депортируют богатых. Америка для богатых. У меня должны быть деньги…» Он дождался рассвета, зашел в бар в Джерси Сити, попросил у молочника монету и позвонил Джейку. Через два часа Джейк подъехал на такси и забрал Марко. Джейк привез ему чистую одежду, бритву, зубную щетку и три сотни долларов. Марко попросил таксиста отвезти его в дешевую гостиницу. — На пару недель я постараюсь скрыться, — сказал он Джейку, — пока не вернется Мод. Если я везучий, они решат, что я утонул. И спасибо, Джейк, за твою помощь. Я этого никогда не забуду. Двумя руками он схватил руку Джейка и крепко сжал ее. — Ты самый лучший друг, который когда-либо у меня был, — сказал Марко. — Послушай, мы приехали в очень жестокую страну, — сказал Джейк. — Ты помог мне. Я помог тебе. Для этого и существуют друзья. — Я этого никогда не забуду, — повторил Марко. «Деньги, — думал он. — Я должен стать богатым…» ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Факт сам по себе поразительный, что человек, прославивший «американских девочек» и поднявший демонстрацию голых ножек на уровень одного из видов искусства, добился своего первого успеха в шоу-бизнесе, представив публике силача Сандова из Германии. В 1892 году Флоренц Зигфельд-младший был отправлен в Европу отцом, доктором Флоренцом Зигфельдом, основавшим Чикагский музыкальный колледж, чтобы пригласить прославленного немецкого дирижера Ганса фон Бюлова приехать со своим Гамбургским оркестром в Чикаго в следующем году для участия своими выступлениями на публике в культурной программе Чикагской всемирной выставки. И хотя Зигги воспитывался в знаменитой музыкальной семье, этого одетого с иголочки молодого человека с длинным носом музыка сама по себе интересовала очень мало. К ужасу своего отца, Зигги вернулся не с Гансом фон Бюловом /чью жену Козиму Лист соблазнил Рихард Вагнер/, а с военным оркестром фон Бюлова /другого фон Бюлова/ и с Сандовым. Зигги расклеил афиши Сандова по всему Чикаго и вывел на сцену обнаженного Геркулеса, прикрытого лишь гримом и фиговым листочком. Когда же Сандов поднял одной рукой пианиста, а другой — пианино, публика просто обезумела. И только после того, как умному Зигги удалось уговорить двух самых заметных дам чикагского общества, миссис Поттер Палмер и миссис Джордж Пульман, уплатить каждую по триста долларов за право собственноручно потрогать бицепсы Сандова, история попала во все газеты Америки, и феерический взлет карьеры Зигги в шоу-бизнесе — в чем еще надо было убедить творцов бродвейских мифов — начался. Затем он привез в Нью-Йорк миниатюрную польско-французско-еврейскую певицу Анну Хельд, и это стало его новым триумфом. Зигги намекнул репортерам, что у красавицы-певицы, которая «совершенно не пьет чай», талия всего восемнадцать дюймов. И когда после этого Анна пела песню «Приходи поиграть со мной», температура нью-йоркских мужчин доходила до точки кипения. Зигги придумал еще один блестящий трюк для молниеносного обретения известности. Он пустил слух, что хозяин одной бруклинской молочной фермы преследует в судебном порядке мисс Хельд из-за неуплаты денег за ежедневную доставку пятидесяти бидонов молока в ее номер в гостинице. Репортеры, естественно, заинтересовались, зачем это кому-то понадобилось такое количество молока, примчались в гостиницу, где им было показано, что мисс Хельд принимает молочную ванну. После этой сенсационной новости, свидетельствовавшей о разложении общества прямо в духе античной Римской империи, имя Анны Хельд было на устах в каждом доме, а сотни американок стали погружаться в свои заполненные молоком ванны. Разумеется, от начала и до конца все это была выдумка. А Зигги влюбился и женился на своей французской «звезде». В 1907 году у него родилась идея, которая прославила его. Он понял, что, если театр — это зеркало общества, то бродвейское зеркало сильно искажало действительность. Шоу на Бродвее были чересчур простодушны и незамысловаты, девочки для шоу — слишком тяжеловесны, а оформление и костюмы сделаны на «живую нитку». И Зигги решил сфокусировать общество в этом зеркале. Он снял помещение нью-йоркского театра на Сорок четвертой улице и на Бродвее и превратил его в подобие Cafe de Paris, снабдив огромным навесом, растениями и ярко раскрашенными экранами. В период, когда нью-йоркские театры закрывались на лето из-за жары, Зигги объявил, что в его театре под навесом будет прохладно, благодаря ветру с океана (ложь, потому что помещение находилось под стеклянным куполом). В одну из самых жарких и влажных июльских ночей 1907 года он открыл свое «Ревю Зигфельда». Это было шоу в очень быстром темпе — причем Зигги первым использовал французское написание: Follies — стоявшее из острых шуток, пародий, песенок и, конечно, девочек — шестьдесят четыре «девочки Анны Хельд», которые потом станут «девочками Зигфельда». Ревю пользовалось неизменным успехом и превратилось в ежегодное представление. Зигги «прочесывал» всю Америку, выискивая самых красивых девушек, и он-таки нашел их. К 1910 году имя Зигфильда для американской публики значило «волшебство», «роскошные постановки и костюмы» и — самое любимое великими шоу-менами слово — «необычайная красота». Таков был этот совершенно необыкновенный человек, сидевший за столиком в кафе «Джардин де Пари» на крыше Нью-Йоркского театра в одно майское утро 1910 года и слушавший песенку «При серебристом свете луны», которую исполняла Несравненная Нелли Байфилд. — Мне не нравится ее голос, — сказал Зигги агенту Нелли Уильяму Моррису, — но она красива. Спроси ее, не захочет ли она выступать в хоре. Нелли вместо ответа разрыдалась и сбежала со сцены. — Хористкой! — жаловалась она часом позже Джейку, сидя в гостиной своего дома в Сниффен Корт. — Я, Нелли Байфилд! Ох, меня никогда так не унижали! Никогда! — Быть «девочкой Зигфильда» — еще не значит быть хористкой, — успокаивал ее Джейк, но она прервала его. — Или я «звезда», или ничего! — Но, Нелли, контракт с Зигфельдом — это очень важно. Когда он подписал контракт с Фанни Брайсо, она была так счастлива, что целый день стояла на Таймс сквер и показывала его всем, кто проходил мимо. — Фанни Брайс — певица не моего уровня, — всхлипнула она, а потом снова разрыдалась. — Черт с ним! Все знают, что ему слон наступил на ухо. Как осмелился он заявить, что ему не понравился мой голос? Кто такой, в конце концов, этот Флоренц Зигфельд? Джейк подошел сзади и обнял ее. — У тебя самый красивый голос во всем Нью-Йорке, — начал он. — И я уверен, что он займет свое место на Бродвее и в шоу Зигфельда тоже. — Конечно, — всхлипнула она. — Но как? — Зигфельд сейчас хочет ставить новое шоу, и он попросил меня написать партитуру. Она подняла на него глаза. — Джейк! — все, что смогла она произнести. — Я подписываю контракт на следующей неделе. Конечно, Абе заявил, что Зигфельд крадет его авторов, но так или иначе, делать шоу для Зигфельда… — Но почему ты ничего не говорил мне? — почти вскрикнула она. — Я хотел, чтобы сначала ты попробовала пройти прослушивание сама. Теперь мы знаем, что ему нравится твоя внешность, и я попробую убедить его, чтобы ему понравился и твой голос. Ты идеально подходишь для главной роли, — закончил он. — О, Джейк, я восхищаюсь тобой, — сказала она, покрывая его лицо поцелуями. — Ты самый лучший композитор в мире. Я восхищаюсь тобой! — Ты выйдешь за меня замуж? Она остановилась. — Что? — Я спросил, ты выйдешь за меня замуж? Она встала и подошла к пианино. — У тебя сегодня одни сюрпризы. Он достал из кармана черную коробочку и протянул ей. Она открыла и увидела кольцо с бриллиантом. — Джейк, это восхитительно. Но… — Что? Ты не любишь меня, Нелли? Она поколебалась. — Не знаю. Я… я никогда не думала о замужестве. Во-первых, ты еврей, а я нет… — Мой отец бы убил меня, если бы услышал эти слова: но нам не обязательно жениться в синагоге. Мы можем пожениться гражданским браком. Пожалуйста, скажи «да», Нелли. Я напишу для тебя лучшие песни на Бродвее. — Ты торгуешься со мной, Джек? Это звучит так: «Я напишу для тебя лучшие песни, если ты выйдешь за меня замуж»? — спросила она. Теперь наступила его очередь поколебаться. — Нет, — наконец, сказал он, — я напишу для тебя песни независимо от этого. И ты это знаешь. Но если ты станешь моей женой… Она вытащила кольцо из коробки и надела на свой палец. Покрутив его немного, она сказала: — Хорошо. Ты торгуешься со мной, Джейк, но какая разница. Давай поженимся. Его лицо просияло. — Нелли! Он схватил ее за плечи и поцеловал. — Напиши лучше превосходную партитуру! — только и сказала она. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ Северное побережье Лонг Айленда в 1910 году называлось еще Золотой Берег. Богатые люди, устремившиеся в этот район, были привлечены великолепными земельными угодьями, прекрасными гаванями и бухтами, так идеально подходившими для их любимого парусного спорта. Фиппс Огден с его наследственной склонностью к приобретению недвижимости, попал туда раньше всех, купив в 1903 году шестьдесят акров земли на Лойд Нек, выходящие на Колд Спринг Харбор и Лонг Айленд Саунд. Он обратился в фирму «Карер и Гастингс», пожелав, чтобы ему спроектировали дом в георгианском стиле, а французский ландшафтный архитектор спланировал сады. И «Гарден Корт», как он сам называл это место, поднялся во всем своем сказочном великолепии, обойдясь ему более, чем в четыре миллиона, не считая мебели. Из распложенного на холме дома открывался изумительный вид на океан. Любители яхт могли в свою очередь любоваться одним из самых импозантных фасадов в Америке. Архитекторов вдохновил «Аппарк» в Суссексе, в Англии, построенный первым графом Танкервилем в 1690 году (и где в конце девятнадцатого века была домоправительницей мать Герберта Уэллса). В «Гарден Корт» использовался тот же серебристо-розовый кирпич, что и в «Аппарке», тем же красиво обработанным камнем был облицован цокольный этаж. Правда, Карер и Гастингс добавили четырехколонный портик, что строгий ценитель, возможно, и осудил бы, но это придало зданию еще большее великолепие. На первом этаже мраморный холл высотой в двадцать пять футов разделял здание на две половины и выходил на открытую террасу в задней части дома. Вдали раскинулись роскошные английские парки, известнейшие в стране. Рядом с холлом располагался главный салон, который не показался бы выпадающим из стиля даже в Букингемском дворце. Дальше танцевальная зала, столовая, где свободно могли разместиться шестьдесят человек, библиотека, в которой Фиппс собрал коллекцию инкуннабул и первых фолиантов, комната для музыкальных занятий и музыкальный салон с установленным там органом, туалетные комнаты и обычные кухни. Наверху находились две двухкомнатные спальни хозяев и восемь комнат для гостей, на третьем этаже было двадцать пять комнат для слуг. Словно не довольствуясь этим, кроме гаража на девять машин, Фиппс построил «дом для игр», включавший крытый бассейн в сто футов, четыре закрытых теннисных корта, два корта для игры в сквош, зал для гимнастических занятий и копию тех экзотических бань, которые ему так понравились после путешествия по Скандинавии и которые называли там «сауны». Были еще огромный зимний сад и очаровательный греческий павильон. Позади находилась конюшня, построенная для дочери Фиппса Ванессы, которая слыла великолепной наездницей. Со стороны залива была пришвартована великолепная яхта Фиппса «Северная звезда», на которой могли разместиться шестнадцать человек и которая доставила Фиппса и Мод в Европу во время их медового месяца. Его прогулочная яхта «Спрайт» стояла в яхт-клубе «Сиванако-Коринджан» рядом с яхтами Рузвельтов, Вандербильтов и Морганов. Чтобы поддерживать этот истинно королевский образ жизни, Фиппс нанял больше сотни человек. Таково было это владение, хозяйкой которого стала Мод, выйдя замуж за сенатора и сделавшись второй миссис Огден. В этот жаркий июльский день 1910 года туда пришел Марко. Когда днем раньше он позвонил Мод из своего убежища в гостинице Нью-Джерси, у него не было уверенности в том, как это будет воспринято. Что не говори, а он несколько осложнял жизнь новой миссис Огден. Он отверг ее предложение оплатить его образование так же, как и несколько лет назад в Калабрии он отверг предложение работать у нее шофером, а теперь во второй раз возвращается с шляпой в руках. Что ж, вполне можно будет понять, если она пошлет его к черту. Оказалось совсем наоборот — она, услышав его, очень обрадовалась. А когда он сказал, что еще раз обдумал ее предложение, она ответила: — Тебе уже давно пора взяться за ум. Приходи завтра, мы все обсудим. Он шел по дорожке через парк. Он вдыхал аромат цветущих кустов роз, среди которых шумели фонтаны. «Неужели так действительно живут?» — думал Марко, вспоминая ту нищету, в которой прошло его детство, вонь третьего класса и грязь на Черри-стрит. Не приходится удивляться, что Мод так поспешно вышла замуж за Фиппса Огдена! Шагая по парку, Марко в душе испытывал зависть. Дверь ему открыл Ятес, дворецкий, предупрежденный о его приходе. Он провел Марко через центральный мраморный холл, миновал зал с органом, прошел под портретом герцогини Девоншира кисти Гейнсборо, мимо пейзажа Констебля, дошел до библиотеки, постучал, открыл дверь и объявил: — Мистер Санторелли. Впервые Марко слышал свое имя, объявляемое дворецким. Ощущение приятное. Он вошел в библиотеку и быстро обвел взглядом и полки, и панели, и богатый персидский ковер, и кожаные кресла у мраморного камина, глобус восемнадцатого века, георгианский стол, покрытый зеленой кожей, две небольшие акварели Ватто. Мод и Фиппс стояли, разговаривая, у окна, выходящего на залив. Мод обернулась. На ней было белое летнее платье, и Марко подумал, что замужество за мультимиллионером пошло ей на пользу. Выглядела она потрясающе молодо. — Марко, — сказала она, подойдя к нему и протягивая руку. — Приятно видеть тебя снова. Фиппс — это Марко. Пожав руку Марко, она подвела его к своему мужу. На сенаторе были белые брюки и синяя рубашка с эмблемой яхт-клуба «Сиванако-Коринджан» на нагрудном кармане. Он высокомерно оглядел Марко с ног до головы. Затем вынул руку из кармана и протянул ему. — Мод говорила мне о тебе, — сказал Фиппс, пожав Марко руку. Марко показалось, что он заставлял себя быть вежливым. — Она рассказала мне о твоих, скажем, неприятностях с иммиграционными службами. Я знаю Кейзи О'Доннелла, хотя он мне вовсе не по душе. Он и его друзья-ирландцы связаны с половиной дел по перевозке в Нью-Йорке. Я бы никогда не сделал в отношении его то, что он сделал с тобой. К счастью, начальник иммиграционной службы — мой друг, и я уверен, что через него смогу поправить положение. — Это было бы здорово, сэр. — Ятес покажет тебе твою комнату, — сказала Мод. — Мою комнату? — Разумеется. Ты не можешь вернуться к себе в гостиницу, пока Фиппс все не уладит, так что тебе лучше остаться здесь. И не волнуйся, здесь полно комнат. И, кроме того, нам еще нужно обсудить вопрос о твоем образовании. Обед в час. Тогда и увидимся. — Да… Спасибо, — он повернулся к Фиппсу, который все еще наблюдал за ним. — И мне было очень приятно познакомиться с вами, сэр. Фиппс не произнес ни слова, пока Марко не вышел из комнаты. Он взял сигарету и закурил. — Интересный молодой человек, — выговорил он наконец. — И с необыкновенно красивой внешностью. — Правда? На Марко смотреть — одно удовольствие! — Именно поэтому ты принимаешь такое участие в его судьбе? Потому что тебе нравится смотреть на него? — Возможно. Возможно, я и не делала бы этого, если бы он не попал в такую неприятную историю. — Он был твоим любовником? Мод удивленно посмотрела на него: — Какое гнусное предположение! — Он был? Она улыбнулась. — Похоже, мы собираемся начать нашу первую ссору. Как мило! Да, если ты хочешь знать, он был. Надеюсь, ты не будешь вести себя мелодраматично? — И ты рассчитываешь, что я буду заниматься образованием твоего бывшего любовника? По-моему, ты просишь слишком многого, Мод. Я понимаю, в твоей жизни было достаточно мужчин — я не идиот. Но если я стану оплачивать образование всех их, я разорюсь. Она подошла к нему и рассмеялась. — Дорогой, ты забавен! Нет, ты не должен оплачивать их образование или его. Но будь с ним приветлив. Он, действительно, мил, он напоминает мне об Италии, о ярком солнце и многом из того, что я так люблю. Будешь? Она взяла его за руку. — Буду, если мне не надо будет беспокоиться, что у вас за моей спиной какие-то отношения. Это не Европа и, еще в большей степени, это не Италия. Это Америка. Я — политический деятель, и перед избирателями мне надо выглядеть незапятнанным. Мне придется об этом беспокоиться? Она поцеловала его в щеку. — Нет. Теперь у меня есть ты. И не беспокойся: мне нравится быть миссис Фиппс Огден, женой нью-йоркского сенатора, и самого подающего надежды сенатора. И я совсем не хочу терять тебя. Но я бы хотела помочь Марко. Давай назовем его моим частным благотворительным проектом. И подумай о миллионах итальянских избирателей, которые наводнили Нью-Йорк. Ты не думаешь, что они станут голосовать за сенатора, который принял участие в судьбе маленького итальянского иммигранта? Фиппс рассмеялся. — Мод, мне следовало бы сделать тебя моим представителем по связям с общественностью. Хорошо, я буду мил с Марко. Есть небольшая школа недалеко от Филадельфии, которая подготовит его к колледжу за пару лет, если у него есть голова и желание работать день и ночь. Я позвоню директору и выясню, сможет ли он принять Марко. Знаешь, меня должно очень беспокоить твое пристрастие соблазнять маленьких садовников. — Вот как? — Да. Он обнял ее и поцеловал. — Не делай больше этого, — прошептал он, — или я убью тебя. Ты моя, Мод. Черт тебя возьми, ты меня околдовала. Она замурлыкала от удовольствия. Верный своей договоренности с Нелли Джейк пытался помочь получить ей главную роль в шоу «На Манчестере радость повсюду», хотя задача была не из легких. Зигфельд согласился с тем, что Нелли была эффектна, но упрямо утверждал, что у нее нет голоса, и никакие уговоры или ручательства на него не действовали. Тем не менее Джейк писал песни для шоу и разучивал их с Нелли. Достаточно фривольный сюжет шоу заключался в том, что очаровательная цирковая гимнастка, пройдя через целый ряд романтических приключений, наконец, оказывается перед выбором между красавцем дрессировщиком львов и плейбоем с Пятой авеню. Джейк настоял на том, чтобы Нелли наняла циркача, который стал обучать ее элементарным трюкам на трапеции, чтобы она смогла поразить Зигги. Джейк верил в Нелли. Дело было в том, что Зигги хотел, чтобы роль досталась его любовнице, красивой, но беспомощной Лилиан Лорейн. Однако, за неделю до начала репетиций Лорейн перебралась к красавцу-миллионеру, тем самым подтвердив, что и в жизни часто встречаются ситуации, схожие с сюжетами музыкальных комедий. Зигги впал в депрессию, хотя по этой причине вынужден был искать замену. И тут Джейк опять предложил Нелли. Он приехал с ней в номер Зигги в гостинице «Ансоник». Когда она стала снимать с себя одежду, чтобы надеть костюм, Зигги бросил взгляд на ее несравненные ноги, и перед ним опять забрезжил свет. Нелли получила роль. Репетиции прошли на удивление гладко, и по Бродвею поползли слухи, что «На Манчестере радость повсюду» — это что-то потрясающее, а партитура Джейка Рубина — одна из лучших в году. Премьера состоялась 22 сентября 1910 года в театре «Мексайн Эллиот». Сбылись самые оптимистические предсказания — на открытии все билеты были проданы, несмотря на испортившуюся погоду. Актерский состав был подобран безукоризненно. И вдруг перед самым поднятием занавеса у Нелли началась истерика. — Я не смогу проделать все это! — рыдала она в своей уборной, которую Джейк по такому случаю всю заполнил цветами. — Я буду отвратительна! Джейк обнял ее. — Нелли, это всего лишь нервы… — Знаю, что это нервы! Конечно, я нервничаю. Все будут нервничать перед премьерой. О Боже, я забыла слова… Джейк, я не смогу… Не смогу! Это ужасно! Она всхлипывала у него на плече. Абе Шульман, засунув руки в карманы, с удивлением глядел на них. — Ой, — все, что он и произнес. — Мне сейчас будет плохо, — выдохнула она и, оттолкнув Джейка, выскочила в туалет. — Все будет в порядке, — сказал Джейк, нервно потирая руки. — Я знаю, она… Это просто нервы… — Ой! Джейк повернулся к нему. Абе пожал плечами. — Я видел премьеры и раньше. Не волнуйся. Нелли будет в порядке. Она убийца. Она убьет тебя, если не вытянет это. — Что ты имеешь в виду? Абе снова пожал плечами. — Она окрутила тебя вокруг своей задницы. Ты бегаешь за ней повсюду, как идиот. — Черт возьми, Абе, это не твоего ума дело… — начал кричать на него Джейк, когда дверь туалета приоткрылась и из нее выползла совершенно бледная Нелли. — Нелли, дорогая, ты в порядке? — В порядке, — холодно ответила она. Она села за столик в уборной и посмотрела на себя в зеркало. Медленно она достала пуховку и начала пудрить носик. — Я буду несравненна сегодня, — сказала она. — Сегодняшняя ночь будет такой, что о ней будут говорить годы. Абе бросил взгляд на Джейка, будто желая сказать: видишь, я говорил тебе, она убийца. Успех Нелли был неоспорим. Об этом вечере вспоминали еще многие годы. Шоу прошло с блеском. Публика смеялась над шутками, была в восторге от музыки Джейка, а в Нелли все просто влюбились. Это был спектакль всей ее жизни. Джейк стоял за кулисами, аплодировал и радовался успеху, наблюдая, как раз за разом поднимался занавес и Нелли выходила на аплодисменты зрителей. Он был без ума от Нелли, а в этот вечер его обожание достигло своего пика. Он был счастлив от собственного успеха, и его просто распирало от гордости от того, что женщина, которую он обожал, стала «звездой», исполняя его песни. По окончании спектакля Зигги пригласил артистов, кордебалет и оркестр в клуб «Джек Рамсей», в гостинице «Астор» на Таймс Сквер. Это был особый артистический клуб, и быть приглашенным туда означало, что вы преуспели в шоу-бизнесе. В клуб вела величественная лестница, которую актрисы использовали для эффектного появления (а также исчезновения в пьяном виде), и, когда Джейк вел Нелли по этой лестнице, она «купалась» в предназначенных ей, аплодисментах. — Свершилось! — сказала она Джейку. — Я стала «звездой»! — Не вбивай себе это в голову. — А почему бы и нет. Теперь деньги потекли. В связи с успехом Нелли, Зигги расщедрился, удвоив ей плату до полутора тысяч долларов в неделю. Джейк принес ему почти вдвое больше, и все это не облагалось налогом. Нелли, обожавшая делать покупки, тут же отправилась в магазин и купила себе длинную шубу из соболей и машину «Пирс Эрроу», которую тут же перекрасила в белый цвет. Джейк поступил более консервативно, положив деньги в банк. Он напомнил Нелли их разговор относительно свадьбы. Нелли выдумывала всякие предлоги, чтобы оттянуть свадьбу, чем доводила Джейка до отчаяния. Заставить Нелли стать его женой стало смыслом всей его жизни. Наконец, через месяц после премьеры, в гостиной на Сниффен Корт он снова вернулся к этой теме. — Ты заговариваешь мне зубы, Нелли, — сказал он, — а я не понимаю, почему. Ты хочешь сказать мне, что не собираешься выходить за меня замуж? Она вздохнула. — Хорошо, пришло время, когда нам надо обсудить этот вопрос. Джейк, я не была честна с тобой. Ты говорил, что хочешь много детей. Я же не хочу ни одного, по крайней мере, какое-то время. — Не хочешь детей? — спросил он, не веря своим ушам. — Почему? Ты не любишь детей? — Не особенно. Я не тот тип женщины. И потом я стану толстой и уродливой… Джейк, я сейчас на вершине успеха! Я — «звезда». Об этом я мечтала всю свою жизнь. Это убьет меня, если мне придется все это оставить для того, чтобы превратиться в краснорожую толстую домохозяйку. Он сел рядом с ней. — Ты не всегда будешь толстой, и ты никогда не будешь уродливой. И ты всего три-четыре месяца не будешь на сцене — глупо говорить о том, что ты должна все бросить. У других актрис ведь есть дети. — Видишь? Я так и знала, что ты скажешь это. Я просто не хочу иметь детей какое-то время. Я видела, что они сделали с моей матерью, у которой их было восемь. Она была старой женщиной уже в тридцать, а в тридцать семь она умерла, — сказала Нелли. — Кто говорит о восьми? Два-три, — возразил Джейк. Он обхватил ее рукой за талию и притянул к себе. Немного подумав, она сказала: — Хорошо, один. Но только после того, как закончится шоу. У нас будет один ребенок — и все, Джейк. Я не собираюсь становиться фабрикой по производству детей ни для какого мужчины. — Тебе может это понравится. — Не надейся. Это сделка, Джейк. Один? Он поколебался. — Если я скажу «да», мы можем назначить день свадьбы? — спросил он. — Если все будет так, мы можем пожениться хоть завтра, — ответила она. — Тогда я говорю «да». Он знал, что позднее он может еще раз попытаться поговорить с Нелли. Сейчас важно было пожениться. Несмотря на то, что фривольный аморальный мир шоубизнеса уже вошел в его плоть и кровь, Джейк был чрезвычайно старомоден и консервативен: где-то в глубине души он чувствовал, что в его отношениях с Нелли было что-то неправильное. Он не хотел держать ее на положении любовницы — он хотел на ней жениться. — Кретин! — сказал ему Абе Шульман на следующий день у себя в кабинете. — Зачем тебе жениться на ней, когда ты уже спишь с ней? Джейк попытался объяснить ему свой взгляд на жизнь. — Абе, две вещи должны измениться, если мы с тобой будем продолжать работать вместе. Во-первых, ты должен перестать называть меня кретином. Этот кретин — сейчас самый популярный автор на Бродвее. Во-вторых, ты должен относиться к Нелли с уважением. Знаю, ты не любишь ее, но она будет моей женой, — сказал он. Абе положил сигару. — Хорошо, больше ты не кретин. Но позволь мне сказать тебе кое-что как другу, Джейк. Ты делаешь ошибку с женитьбой на этой потаскушке. Женись на ком-нибудь из своего круга. Джейк покраснел, но не от гнева, а скорее от растерянности. Может, он и сохранил старомодную мораль, но он знал, что предает свою религию. — Это глупо, — пробормотал он. — Что глупо? — Это не тот старый мир — это новый мир. Я американец или, по крайней мере, скоро им буду. И я могу жениться на ком пожелаю. Мы с Нелли решили, что поженимся гражданским браком, — сказал он. Абе взял сигару из пепельницы. — Америке чуть больше ста лет. А мы, евреи, существуем на свете более пяти тысяч лет. — И что? Я люблю Нелли! И меня не волнует, в какую церковь она ходит. Боже, Абе, ты еще больший фанатик, чем русский царь — только ты фанатик наоборот. — Иди своим путем, — Абе пожал плечами, — но пять тысяч лет это не так мало, чтобы просто выбросить их в форточку. — Не понимаю, о чем ты говоришь. Но он понимал. Они поженились 10 ноября. Свадьба была в «Клубе 60», и Джейк, который платил за все, не пожалел денег. Отец Нелли, кондуктор трамвая, и ее семь братьев и сестер смотрели, разинув рот, на празднество, устроенное по всем законам шоу-бизнеса. Шампанское лилось рекой, а торт пяти футов в высоту был увенчан поздравительной надписью. Нелли была ослепительно красива в своем подвенечном платье, которое специально для нее смоделировал Зигги. Платье имело шлейф в двенадцать футов, и один из официантов наступил на него и чуть не оторвал. Джейк, по-прежнему худощавый, но уже не выглядевший голодным, пришел аккуратно подстриженным и в свадебном фраке. Его свадебным подарком невесте было бриллиантовое колье с жемчугом и крупным рубином. Среди сотни гостей были и Фанни Брайс, и Виктор Герберт, Лилиан Лорейн, Кастлесы, Этель и Джон Барриморы, Нора Бейс, драматург Нед Шелдон, Даймонд Джим Бреди, Лилиан Рассел. Когда Джейк поцеловал свою невесту, он сказал себе, что для него это самый счастливый день на свете. Но внутренний голос пятитысячелетней давности говорил ему: «Кретин, ты совершил ошибку». ЧАСТЬ ШЕСТАЯ ВАНЕССА ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Семнадцатилетний парень в футболке передал пас Питу Джонсону, бежавшему по полю. — Совсем неплохо! — воскликнул Эдди Форбс, которому тоже было семнадцать и чей отец был владельцем компании «Нефтяное оборудование Форбса» в Алтуне, штат Пенсильвания. Эдди был исключен из Шота, а Пит Джонсон, чей отец был агентом по продаже недвижимости в Чикаго, провалился в Экзетере. Теперь Пит передал мяч обратно Эдди, который подбежал на пас. Было около пяти часов вечера в один из октябрьских дней. Небольшой корпус академии Брайен севернее Филадельфии утопал в пышности осенних красок. Красная и желтая листва обрамляла шесть кирпичных корпусов, составлявших вместе частную школу, где восемнадцать первоклассных преподавателей вбивали в головы пятидесяти трем учащимся знания, которые позволили бы им поступить в колледж. Некоторые учащиеся были просто неспособны к учебе. Большинство же, подобно Эдди и Питу, любили только гонять мяч и не проявляли к книгам никакого интереса. Каждому из них карьера отца гарантировала обеспеченное будущее. Их родители смотрели на школу Брайена, как на место, избавлявшее их от лишних забот. А дети считали школу Брайена местом, где можно попробовать разного рода каверзы. Никто не воспринимал ее всерьез. Эдди поиграл с мячом, а когда подбросил его вверх, заметил парня в свитере, который нес книги к себе в общежитие. Эдди знал, что это был один из немногих учащихся, кто относился к школе Брайена серьезно. — Эй, Марко! — закричал он, передавая ему пас. — Возьмешь мяч? Ты умеешь играть в американскую игру? Нет? Марко заметил посланный ему мяч. Он попытался поймать его свободной рукой, но у него ничего не получилось. Мяч отскочил от земли и ударился в дерево. — Бей обратно, Марко! — крикнул Эдди. — Будь хорошим итальяшечкой. Бей обратно! — Мы дадим тебе на обед еще спагетти, — пропищал Пит Джонсон. Оба расхохотались. Марко положил книги на землю, поднял мяч и отбил его к Эдди. — Неплохо! — крикнул Эдди, подпрыгнув, чтобы принять мяч. — У тебя хороший удар рукой. А ногой можешь? Попробуй ногой! Он пнул мяч в сторону Марко, который принял его. — Ногой! Ну, давай! Игра всей Америки, футбол! Ты должен научиться, как играть ногой. Марко, который уже наблюдал за несколькими играми, попробовал проделать то, что он видел. Он поднял мяч перед собой, подбросил его, а затем ударил ногой. Мяч полетел прямо через его голову, ударился в дерево и отскочил от него, пролетев совсем близко от его головы. Эдди и Пит разразились хохотом. — Эй! Зачем же ты бьешь его вверх, когда надо вниз? А, Марко? Марко ничего не сказал. Он отбросил мяч, поднял книги и пошел дальше, к своему общежитию. «Ишь умники», — подумал он. — Эй, Эдди, — крикнул Пит. — Почему итальянцы начинают учиться в школе в двадцать два года? — Потому что два года у них уходит на то, чтобы научиться ходить, а еще двадцать, чтобы научиться толкать детскую коляску. И опять оба взорвались от хохота. «Ах, вы, маленькие поганцы. Я бы убил их. И к тому же, шуточки их совсем тупые». * * * Марко серьезно относился к занятиям в школе Брайена, потому что это был серьезный поворот в его судьбе. Потерпев неудачу во всем, чем он пытался заняться в Америке, он твердо решил получить образование. При этом он всегда помнил о Фиппсе Огдене. К большому удивлению Марко, сенатор настоял на том, что именно он будет оплачивать его счета за образование. Он также купил ему одежду и книги и щедро выдавал ему в счет будущего деньги на карманные расходы. Понятно, деньги для Фиппса ничего не значили. Иногда в голову Марко приходили циничные мысли: не было ли это самым простым выходом для Фиппса убрать из своей и Мод жизни более молодого мужчину. Но каковы бы ни были его побуждения, Фиппс был щедр, и у Марко не было ни малейшего намерения подвести его, да и себя тоже. Значительная разница в возрасте между ним и другими учениками делала его несколько застенчивым, он испытывал чувство неловкости, а их бесконечное подшучивание порой сильно задевало его, но он заставлял себя не обращать на это никакого внимания. Он будет смеяться последним, когда поступит в колледж, а эти перебрасывавшиеся мячом кретины, скорее всего, никогда этого не добьются (хотя это их и не волновало). Потом он пришел к выводу, что занимается с удовольствием. От чтения книг развивались его умственные способности. Через семь недель пребывания в школе Брайена он ощутил заметный прогресс. Преподаватели ему симпатизировали. После сотен богатых оболтусов, итальянский крестьянин, прошедший через Эллис Айленд, а теперь прилагавший все усилия к тому, чтобы попасть в колледж, был для них, как глоток свежего воздуха. Все желали удачи Марко. Все, кроме его соучеников. Он скучал по Джорджи. Как только, благодаря вмешательству Фиппса, его проблемы с иммиграционными властями уладились, и он, не опасаясь, смог связаться с Джорджи, он позвонил ей. Марко рассказал Джорджи о своей встрече с Мод и Фиппсом и о том, что сделал для него Фиппс, они оба согласились, что школа Брайена и женитьба несовместимы. Джорджи вновь стала убеждать его в необходимости получить образование и обещала его ждать. Рассудком он понимал, что она права, но сердцу было больно от вынужденной разлуки. Потянулись холодные и однообразные годы учебы. Он скучал по Джорджи, тосковал по тем временам, когда они вместе ходили в кино, тосковал гораздо сильнее, чем он мог предположить. Марко любил Джорджи, любил проводить с ней время. Ему стоило большого труда выбросить ее из головы во время занятий. По ночам он лежал не засыпая, и думал о Джорджи и о том, не был бы он счастливее, занимаясь перевозками на своем грузовике и приходя вечером домой к женщине, которую он любил. Но затем он вспомнил, как плыл, спасаясь с Эллис Айленда, и его решимость обеспечить собственную защиту с помощью денег возвращалась к нему с удвоенной силой. Через два дня после футбольного инцидента Марко, сидя у себя в комнате, решал математические задачи. Было не по сезону тепло, поэтому его окно оставалось открытым, а поскольку он вообще никогда не занимался математикой, преподаватель математики мистер Хиггинс давал ему дополнительные уроки, стараясь в один год объяснить ему основы арифметики, геометрии и алгебры. Задача была не из легких, и для Марко она, действительно, казалась необычайно трудной. Он мучился со сложным делением, когда под его окном он услышал звуки шарманки и два голоса запели «Санта Лючию». Марко поднялся из-за стола и подошел к окну. Его комната находилась на втором этаже. На лужайке внизу пели Эдди Форбс и Пит Джонсон. Оба повязали вокруг шеи красные платки. С ними был еще десяток учеников. Когда они заметили, что Марко подошел к окну, они начали хлопать и скандировать. — Гарибальди, тутти-фрутти, мама мия! Гарибальди, тутти-фрутти, мама мия! Марко захлопнул окно и вернулся к столу. «Не обращай на них внимания», — твердил он себе. Но отключиться от музыки и шума было невозможно. Отбросив книгу, он снова подошел к окну и раскрыл его. — Черт бы вас побрал! Заткнитесь! — прорычал он. — Гарибальди, тутти-фрутти, мама мия! Гарибальди, тутти-фрутти, мама мия! — Вы кретины, и вам плевать на колледж! А мне он нужен! — Гарибальди, тутти-фрутти, мама мия! Гарибальди, тутти-фрутти, мама мия! Он снова захлопнул окно и сел на постель, сжимая в ярости зубы. «Успокойся, — говорил он себе. — Будь благоразумен.» Ты умнее их. Подумай, как заставить их замолчать. Должен же быть какой-то выход…» И тут его осенило. В следующую субботу он отправился в ближайшую деревню и купил себе футбольный мяч и бутсы. Он забрался в лес, нашел поляну, надел бутсы, встал на ноги и стал подбрасывать мяч ногой. «Я побью этих маленьких подонков в их собственной игре, — сказал он сам себе. — Все, что требуется, это настойчивость. И, слава богу, мне этого не занимать». Через четыре дня он отправился на школьное футбольное поле, где тренировалась сборная команда. Он дождался перерыва. И тогда подошел к Питу Джонсону. Показывая на футбольный мяч и утрируя итальянский акцент, Марко сказал: — Вот это и есть знаменитая американская игра? Так? Пит рассмеялся: — Si[22 - Да (ит.)], синьор! — Я попробую ударить разок? — Конечно, давай. Только не запусти мячом в дерево. Марко вышел на поле и поднял мяч. Он отошел к тридцатиярдовой линии, когда Пит закричал: — Эй, ребята, смотрите — великая итальянская «звезда» футбола! Остальные обернулись, чтобы посмотреть. Марко повернулся к мячу и ударил. Мяч красиво поднялся в воздух и прошел между двумя штангами. Они смотрели на него с изумлением, а он молча ушел с поля. — Это игра для тупых, — бросил он Питу. — Эй, подожди минуту, Марко!.. Это же фантастика! Подожди минуту! Марко, продолжая идти, улыбнулся про себя, не обращая никакого внимания на их крики. На следующий день тренер предложил ему стать членом команды. Марко отказался, сославшись на то, что занятия для него важнее футбола. Тренер с трудом мог поверить своим ушам. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Столовая в Гарден Корт выглядела роскошно. Обстановка комнаты была целиком перевезена из Франции, где она в 1756 году была установлена в замке недалеко от Кахорса, а затем попала в дом Фиппса Огдена на Лонг Айленде. Кремовые с позолотой панели были очень изящно расписаны изображениями орехов, растений и птиц. С панелями хорошо гармонировали четыре зеркала, рамы для которых были точной копией того, что сделал Рафаэль для апартаментов Ватикана. Перед каждым зеркалом на мраморном столике стояла китайская ваза эпохи Минь. Сводчатый потолок возвышался на тридцать футов, а с него спускалась хрустальная люстра. С противоположной стены зеркалам соответствовали четыре окна, смотревшие на Лонг Айленд Саунд. И в этот год в день Благодарения снег кружился над водой, когда пятеро гостей Фиппса и Мод садились за стол к поданной индейке, что было так же традиционно для Америки, как сама столовая полностью соответствовала французской традиции. Гостями были старшая сестра Фиппса Эдвина Вогн и ее муж археолог доктор Эммет Вогн, Ванесса, граф де Сен Дени, молодой французский аристократ, которым Фиппс и Мод пытались заинтересовать Ванессу, и Марко, которого по случаю дня Благодарения пригласили в Гарден Корт. Слуги подавали одно изысканное блюдо за другим, но даже великолепное шампанское не смогло заметно оживить обед. Английский язык графа де Сен Дени был скверным. Ванесса не произнесла почти ни слова, бросая через стол взгляды на Марко, которого ей представили перед обедом. Наконец, Эдвина Вокс, женщина с седыми волосами, одетая в твид и являвшая собой тип матроны, повернулась к Марко и спросила на прекрасном английском: — Вы ездите верхом? Марко посмотрел на нее, совершенно сбитый с толку. — Нет, — ответил он. — Я привык пахать. Эдвина поперхнулась, что заставило Мод искренне рассмеяться. — Ну, да, конечно. Как глупо с моей стороны. Но многие из нас именно здесь катаются верхом. Например, Ванесса. Ее трудно оторвать от лошади. Эдвина повернулась к Франсуа-Мари де Лонивиллю, графу де Сен Дени, которого пригласили в дом главным образом для того, чтобы устроить судьбу Ванессы. — Франсуа. Вы должны попросить Ванессу показать вам некоторые из ее скульптур. Она, действительно, очень талантливый скульптор. У графа был такой отсутствующий вид, что она перешла на французский северного берега Лонг Айленда. — Ma niece est une femme sculpteur[23 - Моя племянница — скульптор (фр.)]. — Ах, — воскликнул Франсуа, наконец, включившись в разговор и повернувшись к Ванессе, произнес: — Вы, как Роден? — Едва ли. — Я бы хотел посмотреть. — Фиппс оборудовал для нее небольшую мастерскую в «доме для игр», — сказала Эдвина. — Ее скульптуры очаровательны. Ванесса, дорогая, покажи их Франсуа после обеда. — Моя мастерская — не для посетителей, и я предпочла бы, чтобы так было и дальше. — Что ж, хорошо. Бедное дитя — она такая скромная, — сказала Эдвина, — но такая талантливая. Марко заметил взгляды, которые через стол украдкой бросала на него Ванесса. — Мы слышали, — вступила в разговор Мод, — что в Вашингтоне президент Тафт стал еще толще. Могут подумать, что Америка становится тем более могущественной, чем менее привлекательный человек ею управляет. — Боюсь, ваши политические взгляды немного поверхностны, Мод, — сказала Эдвина. — Тафт всегда победит Тедди. Только представьте: Рузвельт — наш сосед — выступающий против больших капиталов! Ужасно! — А вы, тетя Эдвина, считаете, что на большие капиталы нападать нельзя? — вмешалась Ванесса, откладывая свою вилку в сторону. — Кроме всего прочего, крупные бизнесмены — жадные свиньи, которые не задумываются над тем, что миллионы бедняков живут в ужасающих трущобах. Она посмотрела на Марко. — Отец говорил мне, что вы из трущоб. Расскажите тете Эдвине, какие они бывают. — Ван, — вмешался ее отец, — не думаю, что обед по случаю дня Благодарения — это подходящий случай, чтобы устраивать дискуссию о трущобах. — А почему бы и нет? У нас есть все, за что можно благодарить. А у бедных нет ничего. И я думаю, что хотя бы несколько минут мы можем провести, думая о них. Нам это не повредит. Расскажи им, Марко. Расскажи им о трущобах, — настойчиво повторила она. Наступило напряженное молчание. Все повернулись в сторону Марко. — Единственное, что я могу сказать о трущобах, — ответил он, — что это наилучшее место, чтобы как можно быстрее выбраться оттуда. — Но это не есть их описание, — настаивала она. — Расскажи о грязи, о вони, об отсутствии канализации и воды… — Ох, — вздохнула Эдвина. — Ван! — чуть не закричал ее отец. — Достаточно! Если тебе так нравятся трущобы, живи там. И я буду счастлив оплачивать твое жилье. Не забудь о том, что мы пытаемся получить удовольствие от еды. — Хорошо, папа. Но мы не можем просто забыть о бедных, — сказала она. Обед продолжался. Эдвина, отчаявшись завязать общий разговор, повернулась к французу. — А вы ездите верхом, Франсуа? — Извините? Франсуа почти ничего не понял из того, что перед этим говорила Ванесса. — Chevauc hez-vous[24 - Вы ездите верхом? (фр.)]. Он улыбнулся. — А! Лошади! Oui[25 - Да (фр.)], я люблю ездить верхом. Марко разглядывал Ванессу, думая о том, что она какая-то странная. После обеда был кофе. Его подали в музыкальном салоне. — И вы никому не показывали ваши скульптуры? — спросил Марко Ванессу, подавая ей чашечку кофе. Она поколебалась. — Ну, только некоторым людям, — сказала она шепотом. — Мне очень не понравился француз, но если вы захотите взглянуть на них, я покажу вам. — Я бы очень хотел. — Тогда, после того, как я выйду, идите в «дом для игр». Моя мастерская в его самом дальнем конце. «Дом для игр, — подумал Марко. — Звучит как-то забавно». «Дом для игр», как и все в мире Фиппса, не умещался в человеческие масштабы — крытый бассейн был олимпийских размеров и окружен статуями обнаженных богинь. На одном его конце сидела большая мраморная лягушка, пускавшая в бассейн воду изо рта. Пока Марко шел вдоль одной стороны бассейна, ему в голову настойчиво лезла одна мысль. Эта идея ему не нравилась, но он никак не мог от нее отвязаться. Когда он постучал, Ванесса открыла дверь в свою мастерскую и улыбнулась ему. — Входите. Здесь должен быть винный погреб. Но, когда отец построил зимний сад, он отдал мне эту комнату, хотя это не означает, что он одобряет мои занятия скульптурой. На самом деле, он совсем их не одобряет. Но, кроме этого, он не одобряет еще многие вещи, которые я говорю и делаю. Марко последовал за Ванессой в комнату. С одной стороны в ней было большое окно, прикрытое в нижней части простой белой занавеской. Вдоль противоположной стены шла большая деревянная полка, на которой стояло несколько глиняных скульптурок животных, трубки скульптурной глины, резцы, зарисовки деталей и газовая горелка с небольшим кофейником на ней. — Мне нравится делать эскизы, — сказала она. — Я провожу здесь много времени. — Значит, это больше, чем хобби? — О, это страсть. Я бы хотела когда-нибудь стать профессиональным скульптором. Но для этого нужно очень много работать. Дважды в неделю я езжу в город на занятия, и еще я изучаю анатомию, — она помолчала. — Надеюсь, я не очень смутила вас за обедом, заставив говорить вас о трущобах? — Вы нисколько не смутили меня, но вы смутили всех остальных, — ответил он. — О, им это пойдет на пользу. Я люблю отца, но политически он бесхребетный, поэтому им и пользуются те, кто защищает интересы большого бизнеса. Время от времени его надо встряхивать. — Я думаю, что в этом есть и кое-что еще. Вам нравится внимание. Она рассмеялась. — Что ж, и это есть немного. А вы наблюдательный человек, — она опять помолчала. — Можно я задам вам один нескромный вопрос? — Конечно. — Почему Мод принимает в вас такое участие? Она откинулась на полку, внимательно глядя на него. — Я работал на нее в Италии. — Да, я знаю, — она окинула его взглядом с ног до головы. — Мне она не очень нравится, но я с ней помирилась, потому что она делает счастливым отца, а это очень важно. А можно я задам вам теперь, действительно, нескромный вопрос? — Давайте. — Ну, она… нет. Вы не думаете, что она когда-нибудь могла быть увлечена вами? — Мод? Конечно, нет. Она — леди. А я — простой человек, — сказал он. — Леди прежде всего увлекаются простыми людьми. На прошлой неделе я читала в газете об одной очень богатой женщине, занимавшей очень высокое положение в обществе — она сбежала со своим конюхом. Марко пожал плечами. — Это может случиться. Но не с Мод. — Что ж, значит, я неверно о ней подумала. Кстати, вот некоторые из моих фигурок животных. Они просты, но я люблю животных. Вот кролик, которого я сделала. Она протянула ему изящно выполненную фигурку. Он стал внимательно ее рассматривать. — Замечательно. — Не совсем, но это пока только начало. А вот собака — она уже намного лучше. Вы останетесь у нас на все выходные? — спросила она. — Нет, сегодня вечером я еду в Нью-Йорк, чтобы отвезти одну мою знакомую в кино. Она — слепая, и я рассказываю ей содержание. — Как это замечательно! — Но мы оба любим кино. — Ну, а я — нет. Это еще один способ эксплуатировать бедных. Он не мог поверить своим ушам. — Эксплуатировать? Вы сошли с ума? Они любят это! — сказал он. — Ну… — она отошла от него. — Вы вряд ли поймете. — Почему? Я был бедным. И до сих пор такой. Она, казалось, была немного смущена. — Вы должны сильно ненавидеть нас. — Почему я должен вас ненавидеть? Ваш отец оплачивает мое обучение. — Нет, я имела в виду… Отец имеет очень много… Слишком много, по моему мнению. Это не задевает вас? — Нет. Она покачала головой. — Может, я чему-нибудь смогу от вас научиться, — она снова помолчала. — Вы приедете к нам на Рождество? — Не знаю. Меня никто не приглашал. — О, вы должны приехать на Рождество, потому что на Рождество папа всегда устраивает круиз на своей яхте «Северная звезда». И хотя я не люблю яхты, должна признать, что это отличное развлечение. — А куда он собирается? — К островам. Знаете, на Багамы, на Ямайку. Это потрясающе. Мы будем жить на яхте, ловить рыбу и купаться… Вам понравится. Я скажу папе, чтобы он пригласил вас, если вы обещаете приехать. Марко внимательно рассматривал глиняную собачку. — Хорошо, я приеду, — сказал он наконец. — Мне понравится. А кому не понравилось бы? «Я собирался провести с Джорджи это Рождество, — подумал он. — Марко, ты дерьмо». Роско Хайнес чувствовал себя в Париже человеком, поскольку французы относятся к неграм, как к какой-либо экзотике, а не как к людям низшей расы. Флора имела огромный успех в Париже, выступая с песнями Джейка, и их с Роско нанял владелец небольшого кафе «Ле Шо Ки Ри». Роско играл на пианино, а Флора пела. Они сняли квартиру на левом берегу Сены, начали учить французский, а через несколько месяцев Роско сказал: — Знаешь, ты так мною командуешь, что вполне можешь стать моей женой. Флора бросила на него взгляд. — Это что, своего рода полудурацкое предложение? — спросила она. Он ухмыльнулся. — Это полностью дурацкое предложение. Роско и Флора попросили недельку отпуска после венчания, взяли в аренду машину и уехали в небольшую деревушку на Сене, к северу от Парижа, где хозяин кафе, в котором они работали, имел дом и мельницу. Дом он любезно предоставил в распоряжение молодоженов. Мельница была построена еще до Французской революции на берегу небольшой речушки, которая крутила ее колеса, а затем бежала дальше и впадала в Сену. — Ну, разве здесь не деревенский рай? — сказал Роско, выходя из машины. — Никогда не видел ничего подобного. Вдоль речушки расстилались усеянные цветами луга, на которых паслись стада коров, через дорогу стоял маленький каменный домик. Все было настолько прекрасно, что трудно было поверить в реальность этого. На второй день Флора приготовила еду для пикника, и они отправились посидеть на лугу недалеко от мельницы. Они пили мускат и швыряли хлебными комочками в пасущихся коров. — Вот это жизнь! — воскликнул Роско, растянувшись на молодой траве. — Правда? — переспросила Флора, засовывая пустую бутылку из-под вина в корзину. Он посмотрел на нее. — А тебе что не так? Поля, коровы, мельница, хорошее вино — чего ты хочешь еще? — Мне не хватает Нью-Йорка. Казалось, он рассердился. — Не начинай это снова. — Нет, буду. Как долго мы еще будем жить в Париже? Мы ведь не строим никаких планов — мы просто плывем по течению. — Я могу многое сказать тебе «за» — чтобы плыть по течению. — Ты уже сказал все! А теперь, когда мы поженились, я хочу, чтобы мы как-то определились с нашими планами. — Черт! Я знал, что мне не стоило делать тебе предложение. Слушай, ты можешь планировать все, что угодно, но ничто не заставит Роско Хайнеса вернуться в Нью-Йорк. Я люблю la belle France[26 - Прекрасную Францию (фр.)]. Складывая остатки еды в корзину, Флора бросила на него неодобрительный взгляд. — Посмотрим, — только и сказала она. В домике рядом с мельницей они обнаружили плейельский спинет, дата изготовления которого была указана на внутренней стороне: 1854 год. На третий день их медового месяца Флора услышала, как Роско наигрывает на нем мелодию. Она вышла из кухоньки в гостиную, где Роско сидел за инструментом. — Что ты играешь? — спросила она. — Тебе нравится? — Да. Это ты сочинил? — Я. Она подошла поближе. — Роско, почему ты никогда не записываешь свои мелодии. Некоторые из них очень приятные. Он повернулся и обнял ее за талию. — Во-первых, потому что у меня нет поэта, — сказал он. — А во-вторых, этот наш медовый месяц, а я не хочу работать в медовый месяц. — Но мы могли бы подыскать тебе поэта. Он опустил руки, встал и подошел к окну. Она внимательно следила за ним. — Ну? — повторила она. — Мы могли бы подыскать тебе поэта, особенно если бы мы вернулись в Нью-Йорк. Он рассмеялся. — Девочка, ты не упускаешь случая. Нет, малышка, спасибо. Я оставлю написание песен Джейку Рубину. У него талант, — сказал Роско. — Но у тебя тоже! По крайней мере, ты мог бы попробовать, — возразила Флора. Он повернулся. — Эй, Флора, малышка, ты забываешь, что мы — черные. Мы бездарны, и ленивы, и второсортны — и не пытайся переделать меня. — Я не бездарна, не ленива и не второсортна, — со злостью проговорила она. — Но ты на этой неделе сумел бы заработать приз за бездарность и лень. Твои проблемы в том, что ты используешь цвет своей кожи, как оправдание. Если бы ты перестал быть черным человеком, а стал бы просто человеком, ты сильно удивил бы себя! Она развернулась и прошла на кухню, оставив Роско с выражением удивления на лице. — Черт! — сквозь зубы процедил он. Через минуту он вернулся к инструменту. Он долго стоял перед ним, глядя на клавиатуру. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ Роскошная яхта Фиппса «Северная звезда» отплыла к Карибским островам с компанией на борту из пяти человек: Фиппс, Мод, сестра Фиппса Эдвина, Ванесса и Марко. Как только Лонг Айленд Саунд исчез из виду, яхта оказалась в штормовом море. Эдвина поехала, чтобы встретиться с мужем, находившимся в Юкатане, и она первая, почувствовав себя неважно, удалилась в свою каюту. Вскоре за ней последовали Фиппс и Мод. А Марко, чья невосприимчивость к морской болезни подтвердилась еще на «Кронпринце Фридрихе», не чувствуя ни малейшего дискомфорта, решил обследовать роскошный плавучий дворец. Нельзя было даже сравнить эту яхту с тем третьим классом, которым они прибыли в Америку. Она была построена шесть лет назад той же компанией «Герланд и Вольф» в Белфасте, построившей печально известный «Титаник». «Северная звезда» вобрала в себя все лучшее в современном инженерном оборудовании. У нее был элегантный вид, а два ее двигателя делали до восемнадцати узлов. Расходуя двести семьдесят тонн угля, она могла проделать без остановки пять тысяч пятьсот морских миль, что позволяло Фиппсу плавать на ней в любую часть света. В сверкающем камбузе царил бородатый лионец по имени Эдмон Кастр, прошедший школу у самого великого Эскофе, чья команда из шести человек могла приготовить что угодно, начиная с простого пикника на берегу, до изысканного банкета с восьмиразовой сменой блюд. В винном погребе с постоянно поддерживаемой температурой хранилось около тысячи бутылок вина, включая пятьдесят бутылок любимого Фиппсом вина 1894 года. Столовая была выдержана в стиле Людовика XV. В библиотеке, содержавшей пятьсот томов, был камин с мраморной полкой. А десять кают имели градацию: от великолепной для Фиппса и Мод до самой обычной — для Марко. Яхта стоила в 1904 году полтора миллиона долларов, а ее содержание обходилось в пятьсот тысяч долларов ежегодно. Экипажем в двадцать человек командовал капитан Форбес МакИнтайр из Бостона. Обследовав все это великолепие, Марко вышел на палубу и, облокотясь на перила, смотрел на океан. День был холодным, с резким ветром, дувшим с Атлантики, но «Северная звезда» находилась в надежных руках, и ее нос легко рассекал волны. Они находились в четырех милях от Нью-Джерси, и Марко вспоминал, как он плыл с Эллис Айленда, когда к нему подошла Ванесса. На ней было твидовое пальто, а голова была обвязана шарфом. Опершись рядом с ним о перила, она спросила: — А ты не страдаешь морской болезнью? — Нет. — Я тоже. Мне нравится, когда такие волны. Океан кажется живым и красивым. — Она помолчала. — Знаешь, я безумно рада, что ты согласился поехать с нами — ты мне можешь очень помочь, — сказала Ванесса. — Каким образом? — Знаешь, я много думала, и пришла к выводу, что у меня очень своеобразное положение. Отец является членом сената уже третий срок, и это дает ему большие преимущества. Он, очевидно, будет следующим председателем сенатской комиссии по иностранным делам, а это очень высокий пост. Политика — это мировоззрение, а мировоззрение отца тяготеет к правым, что, наверное, естественно для человека его возраста. Но если мы с тобой «поработаем» с ним во время нашего круиза: ты расскажешь ему о трущобах и о жизни бедных, а я поделюсь с ним теми новыми идеями, которые бродят по Европе… может, мы сможем сдвинуть его мировоззрение немного влево. И подумай, какой результат это может принести для страны! Если даже Фиппс Огден со своей властью и связями полевел, то, может и Белый дом… понимаешь, что я хочу сказать? Мы можем принести много добра. Обернувшись, она посмотрела на него, и он понял, что она говорила совершенно серьезно. — Что ж, — сказал он, — ты не будешь против, если я дам тебе небольшой совет? — Нет. — Я не думаю, что разговоры о трущобах за обеденным столом — это тот путь, который приведет тебя к цели. — Может, ты и прав. — По-моему, тебе стоит прекратить шокировать всех ради собственного развлечения и серьезно поговорить о политике. Но я не знаю, насколько полезным тебе смогу быть я. Я ничего не знаю о политике. И до сих пор еще пытаюсь выучить имена президентов. — Но мне поможет твоя моральная поддержка. Все, о чем может говорить Мод, — это последняя мода, а Эдвина будет говорить только о лошадях… Это так здорово, что ты оказался здесь, потому что ты знаешь, какая жизнь на самом деле. Ты был бедным. И ты не представляешь, как я восхищаюсь тобой за то, что тебе пришлось пережить. Он взглянул на нее и подумал: «Боже, да она влюбилась в мою нищету». — Я буду оказывать тебе моральную поддержку, но до какого-то предела, — сказал Марко. — Ты должна понять, что я не могу противоречить твоему отцу. Он оплачивает мое обучение. Без него я бы оказался на улице. Она вздохнула. — Ты прав. Я забыла об этом… — Она внимательно на него посмотрела. — Но ты ведь не влюбишься во все это? — Во что? — В мир отца. «Северная звезда», Гарден Корт… Это, конечно, красиво, но и порочно. Когда я унаследую это, половину обязательно отдам бедным. — Здорово, — он ухмыльнулся. — Значит мне достанется кусок пирога. Она рассмеялась. — Но ты ведь не собираешься быть бедным, я бы сказала. По-моему, ты замечательный парень, Марко. Итак, союзники мы или нет? — Надеюсь, что мы могли бы быть и чем-то большим друг для друга. Ее глаза широко раскрылись, и он увидел в них то ли страх, то ли любопытство, то ли возбуждение — или все вместе. Но у Ванессы была привычка делать все по-своему, не заботясь о своевременности или такте. Она не вняла совету Марко добиваться своей цели не спеша, постепенно, и на следующий вечер за ужином, когда море успокоилось и ко всем вернулся аппетит, она прервала разговор о мосте бесцеремонным замечанием: — Может хоть кто-нибудь поговорить о чем-нибудь интересном? Все повернулись к ней. — О чем? — проворчал ее отец. — Об искусстве? — Да, об искусстве! Или о суфражистках… Мод, как вы относитесь к участию женщин в выборах? — Этот вопрос мне совершенно не интересен, — ответила Мод. — Я считаю, женщины должны пробиваться в жизни — как они делали это всегда — своим умом, если он, конечно, есть. — Вот именно! — поддержал ее Фиппс. — Если женщина станет равна мужчине, в мире не останется больше романтики… — Романтики? — прервала Ванесса. — А где романтика в трущобах? Что романтичного в проститутках? — Опять, — проворчал ее отец. — Но об этих вещах надо говорить! — воскликнула она. — Мы сидим здесь на миллионной яхте, в то время как женщины-иммигрантки работают в ужасающих условиях за несколько пенни в час. А вы беседуете о мосте! Фиппс бросил на стол салфетку. — Ванесса, я серьезно настроен просить капитана причалить в роаноке или где-либо, чтобы позволить тебе покинуть эту миллионную яхту, которая так задевает твое сознание. Все, что для этого нужно — это произнести еще один раз слово «трущоба». И, поверь, я говорю серьезно. Это мой отпуск, и я устал от разговоров об этих чертовых трущобах в Сенате! Понятно? — Но, папа, это важно! Он наклонился к ней. — Мое счастье — вот что важно! Ванесса вскочила. — Вы… Вы — эгоистичные троглодиты! — выкрикнула она и выскочила из столовой на палубу. — О Боже, — проговорил Фиппс, поднимая салфетку. — Как бы я хотел, чтобы эта девочка вообще не умела читать! — Извините, сэр, — вставил Марко, — может мне стоит пойти поговорить с ней? Фиппс задумчиво посмотрел на негр. — Пожалуй, — сказал он, наконец. — Это хорошая идея… Да. Марко, поговори с ней ты. Ты ее возраста… Я не забуду об этом. Марко встал. — Извините, — вежливо произнес он и вышел на палубу. После того, как он вышел, в столовой воцарилась тишина. Затем Фиппс повернулся к Мод и сказал: — Знаешь, а он стал цивилизованным юношей. Может, он сможет что-нибудь сделать с ней? — Он еще, — ответила Мод, отодвигая от себя тарелку, — и чрезвычайно красивый юноша. И она понимающе улыбнулась Фиппсу. — Да, — проговорил он. — Да, он… Он посмотрел на дверь и подумал: «Боже, вот что ей нужно: красивый самец-итальянец». «Марко и Ванесса, — размышляла рядом Мод. — Интересная комбинация… А почему бы и нет? Это пойдет на пользу им обоим. И определенно оставит Марко при мне, чего бы я хотела… Какой он умный, этот Марко! Я явно недооценивала своего дорогого мальчика…» Море и ветер успокоились, и яхта не спеша двигалась в южном направлении, но было все еще прохладно, и Марко, подойдя к Ванессе, снял свое пальто и накинул ей на плечи. — Ты, ведь, не хочешь получить пневмонию? — спросил он. — А разве кого-нибудь волнует, что я делаю? — ответила она, кутаясь в пальто. — Это глупо. — Нет. О, я знаю, что ты сейчас мне скажешь: не надо устраивать сцен. Я должна была поддержать разговор о мосте, о гольфе или о чем угодно таком же глупом… Знаю. Ты прав. Но я никогда не смогу так — и не буду. Это еще одна причина, по которой я рада, что ты вышел один. — Почему? Она повернулась в его сторону. — Ты ведь аутсайдер — как и я. Он посмотрел на ее лицо, освещенное луной, и подумал, как это происходит так в мире, что она может почувствовать себя аутсайдером. Он обнял ее и поцеловал. Она какое-то время не сопротивлялась. А затем оттолкнула его. — Нам не надо этого делать, — прошептала она. — Почему? Мне это понравилось. — Мне тоже, но я мало знаю о поцелуях… или любви… — Значит, пришло время узнать. Марко снова обнял и поцеловал ее. На этот раз она не оттолкнула его, и он почувствовал, как она затрепетала. — Расслабься, — проговорил он, гладя ее волосы. — Расслабься… — Да, я хотела бы расслабиться. Он подумал, как любопытно услышать такую фразу. — Ты ведь не боишься меня, правда? — Нет… не думаю… Вдруг она резко оттолкнула Марко и сбросила его пальто. — Мне пора спать. Она повернулась и поспешила в сторону своей каюты. Он поднял пальто и поглядел ей вслед. Тут Марко услышал за своей спиной шаги, к нему быстро приближался Фиппс. Фиппс был одет к ужину, даже на море. Высокий, стройный, со своей любимой трубкой во рту. — Ну, как дела с Ван? — спросил он, облокотясь на перила рядом с Марко. — Я успокоил ее. Думаю, она послушала меня. — Отлично. Какое-то время он молчал, наблюдая за отражением луны, которое время от времени появлялось в воде. — Она — хорошая девочка, — выговорил Фиппс, наконец, — но ее слишком волнуют мировые проблемы. В каком-то смысле я восхищаюсь ею… но жить с ней очень трудно. Он повернулся к Марко. — Она никогда не проявляла интереса к мужчинам. Она молода, и она всегда была в школах для девочек… так что это естественно. Как ты думаешь, она увлечена тобой? Марко сжал руки в карманах в кулаки. — Не знаю. Фиппс улыбнулся: — Надеюсь. Спокойной ночи, Марко. И он, попыхивая трубкой, пошел дальше по палубе. После смерти престарелой хозяйки дома на Гроув стрит, Карл выкупил его у наследников. К этому его подтолкнула и беременность Бриджит. Теперь они с Бриджит занимали все три этажа дома и в канун Рождества 1910 года устроили небольшую вечеринку, пригласив Кейзи и Кетлин, Джорджи и еще десяток друзей выпить традиционный яичный ликер и попеть хоралы вокруг наряженной Бриджит елки. Гостиная на первом этаже старого дома имела высокий потолок, украшенный лепниной в колониальном стиле, и лепной плафон над люстрой. Стиль девятнадцатого века в сочетании с падающим за окном снегом навевал диккенсовские настроения. Когда они дважды пропели все хоралы, Бриджит подала сестре яичный ликер и присела поговорить с ней. На Джорджи было темно-зеленое платье, которое выбрала для нее Бриджит, а хоралы и выпитый ликер подняли ей настроение. — У нас здесь есть один молодой человек, который очень хотел бы познакомиться с тобой, — сказала Бриджит. — Он работает в издательстве. У него приятная внешность. И он весь вечер не сводил с тебя глаз. Но он очень застенчивый, бедняга. Поэтому я хотела бы представить его тебе… — Бриджит, — ответила, улыбаясь, Джорджи, — ты когда-нибудь оставишь эту идею? — По-моему, нет ничего предосудительного в том, если ты встретишься с каким-нибудь другим молодым человеком, — заметила Бриджит. — Тем более, что-то я не вижу здесь сегодня нашего прекрасного итальянца! Он путешествует по Карибским островам на яхте сенатора… — Это я сказала ему поехать. Для него лучше познакомиться с сенатором поближе. И кроме того, ему нужны каникулы после всего, что он пережил. Бриджит вздохнула. — Может быть. Но почему он не пригласил тебя? — А как он мог? Это ведь не его яхта. — О, Джорджи, ты глупая девочка! Знаю, ты сходишь по нему с ума, но ты совершенно не знаешь мужчин… Бриджит взяла руку сестры и крепко сжала ее. — Ты не понимаешь, — горячо проговорила Джорджи. — Я доверяю ему. Бриджит вздохнула, но ничего не сказала. «Я доверяю ему, — думала Джорджи. — Он любит меня так же, как люблю его я. Я доверяю ему». Около полуночи, на третью ночь круиза, за день до того, как «Северная звезда» должна была причалить к Бермудам, Марко выскользнул из своей каюты и прикрыл дверь. Он был босиком, в белых слаксах и тельняшке. Минуту он стоял молча, прислушиваясь, но ничего не нарушало тишину, кроме работы двигателей. Затем он двинулся по палубе. Дойдя до двери каюты Ванессы, он снова остановился. Света нигде не было — на яхте все спали. Он тихонько постучал в дверь, открыл ее и проскользнул внутрь. Так же тихо он затворил дверь. Ванесса включила лампу у изголовья — она сидела на кровати. — Что ты хочешь? — спросила она, натягивая на себя простыню. — Т-ш-ш. Он подошел к ее кровати и сел рядом. Она смотрела на него со страхом в глазах. Он пододвинулся ближе и погладил ее по щеке. Это ее немного успокоило. Медленно он придвинулся еще ближе и начал целовать ее. Затем он постепенно стал стаскивать с нее простыню, обнажая ее красивые плечи, прикрытые только двумя тоненькими лямочками сатиновой ночной рубашки. Все еще не отрывая свои губы от губ Ванессы, он потихоньку стал спускать лямочки. Сначала с левого плеча. Потом с правого. — Нет, — прошептала она, отталкивая его. Он сорвал с нее простыню и, обняв ее, лег рядом. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Ты для меня — все. Я так мечтал о тебе. «О, лжец, — подумал он про себя. — Ты любишь Джорджи, а не эту. Но все эти деньги…» — Марко, нет… Он спустил еще ниже ночную сорочку, обнажив ее груди. Он начал целовать их. — О Боже, — прошептала она, закрывая глаза. — Скажи, что ты любишь меня, — проговорил он между поцелуями. — Скажи, что ты любишь меня… — Не знаю… Я никогда не была влюблена… Он продолжал целовать ее правый сосок, тогда как его рука стала гладить ее живот. Затем спустилась еще ниже. Ванесса начала стонать. — Скажи, что ты любишь меня, — повторял он, на этот раз уже более настойчиво. — О Боже. Да. Я люблю тебя. Я люблю тебя, Марко! Голос Ванессы от возбуждения стал очень громким, так что ему поцелуем пришлось закрыть ей рот, думая про себя: «Боже, если бы это была Джорджи! Как я могу поступать так с Джорджи? Это все только из-за денег, этих чертовых денег… Но столько денег…» Он привстал и снял с себя одежду. Она увидела его красивый мускулистый торс. — Сними ночную рубашку, — прошептал он. Она подчинилась. На нем не было нижнего белья. Обнаженный, он выключил свет и лег в постель, прижимая к себе ее тело. — Расслабься, — шептал он. Он мягко повернул ее на спину и провел рукой по ее телу. Он погладил руками ее грудь. Она вскрикнула, когда он вошел в нее. — Т-ш-ш. Затем медленно он начал ритмические движения. На следующее утро «Северная звезда» бросила якорь в порту Гамильтон на Бермудах. Погода была прекрасная, все благоухало, а Марко сидел в столовой, поглощая невероятного объема завтрак, когда к нему присоединилась Мод. На ней были красивая юбка цвета хаки и элегантно подобранный к ней жакет. Казалось, она была в отличном расположении духа. — Доброе утро, — произнесла она. — Разве погода нам не благоприятствует? Пожалуйста, один сок и чай, — сказала она стюарту и, развернув свою салфетку, повернулась к Марко. — Мы сегодня обедаем с лордом и леди Деспард. Он владеет значительной долей акций в Кимберлитовых копях и является клиентом юридической фирмы Фиппса. Фиппс говорит, что дом у него просто чудо… Он имеет собственный остров в заливе Сомерсет. И у него бассейн, так что прихвати купальные принадлежности. Благодарю, — сказала она стюарту, принесшему для нее свежевыжатый сок и чай. Когда они остались одни, Мод понизила голос. — Мы с Фиппсом проснулись прошлой ночью от весьма специфического крика, — сказала она с легкой улыбкой. — Он доносился из каюты милой Ванессы. Ну, ты и проныра, — сказала она. Марко дожевывал свой третий тост, наблюдая за ней, но не произнося ни слова. Мод не спеша потягивала свой апельсиновый сок. — Ну, хорошо, — продолжила она. — Поскольку мы проснулись и не могли больше уснуть, то мы разговорились о Ванессе. Фиппс ужасно беспокоится за нее… Вся эта радикальная чепуха, которую она собирает… Он твердо убежден, что ей бы следовало уняться, сосредоточившись на муже и будущих детях. Проблема в том, что она никогда не проявляла интереса к мужчинам. Разумеется, она еще просто не созрела, но тем не менее… Марко намазал маслом четвертый тост. — Вполне естественно, — продолжила она, — найдется немало претендентов на свете, которые будут рады за нее ухватиться. Она, по котировкам рынка, одна из самых богатых наследниц. Но Фиппс несколько неодобрительно относится к бракам по сговору. Фиппс, мой дорогой, верит в любовь. Ну, вот… Интересно будет посмотреть, как все обернется. Не правда ли? Она допила апельсиновый сок в тот момент, когда Марко покончил с тостом. Глаза их встретились. — У вас, итальянцев, очень практичный взгляд на жизнь. Подумай об этом, Марко. И она стала пить чай, как всегда без сахара. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ Письмо было написано с Ямайки и датировано 2 января 1911 года, но Джорджи получила его только неделей позже. — Пришло для тебя письмо от Марко, — сказала Кетлин, заходя с почтой в гостиную. Джорджи, которая читала по методу Брейля книгу «Камо грядеши», сказала: — Прочитай мне! — и ее лицо залилось краской. Кетлин открыла конверт и села. — Это с Ямайки. Он ведет неплохой образ жизни. «Дорогая Джорджи», — начала она, читая следующие фразы про себя. Они так взволновали ее, что она прочитала про себя все письмо прежде, чем рассказать о его содержании Джорджи. — Читай! — настойчиво повторила Джорджи. «О Боже, — подумала Кетлин. — Подонок! Хладнокровный подонок». Она глубоко вздохнула. — Дорогая, — сказала она, наконец. — Надо быть сильной. — Что? В чем дело? — Он — испорченный человек, и мы найдем для тебя другого, лучше. Джорджи побледнела. — Что случилось? — прошептала она. — Он женится на дочери сенатора, — сказала Кетлин. — Он уверяет, что влюбился в нее, но я не верю ни одному слову. Это все из-за денег… Она остановилась. Джорджи вскочила со стула. Она качнулась, но, схватившись за стол, вновь обрела равновесие. Кетлин бросилась к ней и обняла ее. — Моя бедная дорогая девочка! — запричитала она. — У тебя будут другие, лучше его… — Не надо меня жалеть! — чуть не крикнула Джорджи, отталкивая тетку. — Со мной все будет в порядке. Просто не надо меня жалеть… Держась за мебель, она направилась к лестнице. Кетлин со слезами на глазах наблюдала за ней. — Со мной все будет в порядке, — повторяла Джорджи, идя к лестнице, которая вела из гостиной наверх. — Со мной все будет в порядке… Она дошла до лестницы, но на третьей ступеньке остановилась. Она как-то обмякла и села на ступеньку. Закрыв лицо руками, она расплакалась. Они поженились 5 июня 1911 года. Погода стояла великолепная, сад в Гарден Корт был в цвету — повсюду цвели пионы, любимые цветы Мод. Она заполнила ими весь дом — белые, розовые, темнокрасные. Впечатление было потрясающее. Ровно в полдень орган заиграл «Свадебный марш», и Ванесса в сопровождении отца стала спускаться по мраморной лестнице. Невеста выглядела необыкновенно красивой в белом блестящем платье с огромным шлейфом. Спустившись по лестнице, они направились через холл в бальный зал, полный гостей, сидевших в золоченых креслах. Мод в светложелтом кружевном платье с бриллиантовой брошью с большим рубином. Она с удовлетворением наблюдала за появившемся мужем и падчерицей. По ее мнению, все выглядело замечательно. У алтаря стояли жених и его лучший друг Джейк Рубин, оба в визитках. Нелли, на третьем месяце беременности, была среди гостей, пожирая глазами все великолепие Гарден Корта. Дочери трамвайного кондуктора трудно было осмыслить богатство такого уровня, как у Фиппса Огдена. По окончании церемонии гости вышли в сад. Под бело-зеленым навесом на лужайке были расставлены пятнадцать круглых столов, каждый на восемь персон, и гости рассаживались, кто где хотел, чтобы отведать икры и ростбиф. Лились реки шампанского, а для любителей спиртного стояли графины с «Ротшильдом» 1898 года. В половине второго жених и невеста разрезали свадебный торт высотой в семь футов. Гости были пьяны, шампанское лилось из бокалов. В десять минут третьего невеста поднялась наверх, чтобы переодеться для свадебного путешествия на «Северной звезде», по окончании которого счастливые новобрачные проведут остаток лета в двадцативосьмикомнатном «коттедже» Фиппса в Ньюпорте, где репетиторы продолжат вколачивать в голову жениха книжные знания. Жених, чуть покачиваясь, нес вино в дом. Он заметил в гостиной Джейка, разглядывавшего огромное написанное маслом полотно. — Это Тициан, — пробормотал Марко, входя в комнату. — Хороший художник, хоть и итальяшка. Мод говорила мне, что это стоит миллион баксов. А вот там «Мадонна» Рафаэля, другого художника-итальяшки. Очень талантливые эти итальяшки. Что ты скажешь, Джейк? И он рассмеялся. — Все это, — ответил Джейк с чуть заметным трепетом в голосе, — уму непостижимо. — Я просто отказываюсь этому верить. Марко пожал плечами. — Может, это не так уж и много, но это дом. Ну, и что ты думаешь, Джейк. Прошло всего четыре года после «Кронпринца Фридриха», а ты уже лучший сочинитель песен в Америке, а я — лучший жеребец. Неплохо, не правда ли? Он махнул рукой в сторону выходивших на лужайку дверей. — Ты видел там всех этих важных господ? Всех этих политиков и миллионеров? Знаешь, о чем они там думают? Они думают: «Ванесса Огден купила себе красивого итальяшку, который сделает ее счастливой в постели». Вот, что они думают. Джейк, но они ошибаются. Он ухмыльнулся и, наклонившись к Джейку, понизил голос: — Да, я охотился за Ванессой. В Италии говорят: «Созревший плод сам упадет». Но Ванесса не была достаточно созревшей, поэтому я ее немного подтолкнул. Понимаешь? И она упала прямо мне на колени. Он выпил еще вина. — Ты бы поосторожнее с этим, — предупредил его Джейк. — А что? Я богат. Все к черту! К черту любовь… — он остановился, глядя на камин. — И черт с ней, с Джорджи О'Доннелл… Черт бы ее побрал. Она, должно быть, смертельно ненавидит меня сегодня. Неожиданно он размахнулся и с силой швырнул бокал в камин. Он разбился вдребезги о французскую решетку восемнадцатого века. После этого жених нетвердой походкой отправился наверх сменить одежду для свадебного путешествия на яхте. ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ УБИЙСТВО ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ Баснословно богатый мир Фиппса Огдена испытал первое потрясение с введением федерального налога на доход в 1913 году и второе с введением налога на недвижимость в 1916. Но для попутчика Марко и Джейка по третьему классу Тома Беничека классовая структура в Америке казалась такой же прочной в 1916 году, как и в 1907. После того, как Монти Стэнтон уволил его, Том оставил жену на ферме матери и уехал в Питтсбург в поисках работы. Тут он на себе испытал, что значило быть занесенным в «черный список». В тот самый «черный список», который довел Сэма Фуллера до такого отчаяния, что он стал доносчиком. Теперь в этот список была внесена фамилия Тома, и работы для него не было нигде. В конце концов, он нанялся, чтобы как-то выжить, подметальщиком улиц. Однако, уже в эти годы стала проявляться его непокорная натура. Какой бы мощной ни казалась система, она не могла сломить его. Помогло и то, что к этому времени кропотливая подпольная работа занесенных в «черные списки» уже начала приносить ощутимые результаты. Том познакомился с неким сербом-социалистом по имени Иосип Нардо, который был занесен в «черные списки» сталелитейной компанией и пошел работать в ставший уже известным Международный Пролетарский Интернационал. Нардо представил его здоровенному парню, бывшему шахтеру, Джо Хайнесу, работавшему в профсоюзе шахтеров. Том понравился Джо, и тот устроил его на работу в профсоюз. Плата была мизерная, но ее хватило Тому на то, чтобы снять комнату в приличном доме и забрать Деллу от Стэнтона. Шесть последующих лет Том делал себе карьеру в профсоюзе и стал отцом двух мальчишек: Станислава и Уорда. А к 1915 году они смогли снять небольшой домик в рабочем районе Питтсбурга. В одно сентябрьское утро 1916 года Делла развешивала на заднем дворе на веревке белье, когда вдруг с парадной стороны своего дома услышала гудок автомобиля. Крытый дранкой крашеный дом имел четыре комнаты, и этого им едва хватало, но место было чистое, и в округе было спокойно, поэтому звук гудка показался нестерпимо резким. Потом она услышала, как ее позвал знакомый голос: — Делла, выйди на улицу! Оставив корзину с бельем, она обошла вокруг дома. У входа стоял «форд» модели «Т», и Том был за рулем. — Том, перестань создавать такой шум, — сказала она, подойдя к машине, — И где ты взял этот «форд»? — Это наш! — воскликнул он. — Садись. Я прокачу тебя. — Что ты хочешь сказать — «наш»? — Я купил его у Фила Стоуна, в профсоюзе. За девяносто долларов, а он прошел всего шестнадцать тысяч миль, — сказал Том. — А откуда у тебя девяносто долларов? — спросила она. Цена в 1916 году модели «Тин Лиззи» была триста шестьдесят долларов. — Я накопил их — это мой секрет. Может, перестанешь задавать глупые вопросы и залезешь внутрь? Это самая красивая машина во всем Питтсбурге — нет, во всей Америке! — и она наша, Делла! Она редко видела его таким счастливым. Она знала, что он с ума сходил по машинам и годами мечтал приобрести. Ее охватил ужас от того, что он потратил так много денег, но Делла не хотела разрушить триумф мужа. Она села в машину позади него и взглянула на приборную доску. — А ты знаешь, как управлять ею? — Ты просто смотри. Он завел двигатель, и форд «Т» тронулся с места. — Я взял отпуск на десять дней, так что мы можем с детьми поехать к твоей матери. Пошли телеграмму тетушке Эдне. Подожди, что будет, когда она увидит это! — Дождешься, — рассмеялась Делла, наклонившись к нему и поцеловав в щеку. — Том, это замечательно. — Это самая красивая машина во всей Америке, — гордо повторил он. Для Тома Беничека его долгие годы борьбы, наконец, окупились: он получил свою часть американской мечты. На следующее утро на заре они посадили двух малышей на заднее сидение и отправились в Западную Вирджинию. До Хоуксвила было всего сто двадцать миль, но в 1916 году это было полное риска и приключений путешествие, так что им потребовался целый день, чтобы туда добраться. Цементная дорога кончилась сразу же, как они выехали из Питтсбурга, и они тряслись по проселочной немощеной дороге. К счастью, было сухо. Самым страшным в этом путешествии было бы увязнуть в грязи. Бензин был дешевым, а «Тин Лиззи» — довольно прочной машиной. Вся Америка была влюблена в модель «Т», а Том влюблен в свою собственную машину. Он прыгал по ухабам, а кое-где ему пришлось ехать прямо по полю, так как дорога местами исчезала. Он покуривал «Кэмел», пел и восхищался красотами сельской местности. А его жена снова была в него влюблена. Они приехали на ферму в пять часов — грязные, пыльные, уставшие, но счастливые. Тетушка Эдна обрадовалась и расцеловала их. Машина произвела на нее большое впечатление, и она сказал Тому, что один человек у них в Хоуксвиле открыл гараж и бензоколонку. Они вошли в дом, чтобы полакомиться очень вкусными, приготовленным специально к их приезду тетушкой Эдной, тушеным мясом по-брунсвикски, и яблочным пирогом на десерт. Разговор за столом вертелся вокруг семейных проблем, и, главным образом, говорили о больных ушах Стена, которые промучали его всю прошлую зиму. — У тебя болели уши, когда тебе было пять, — говорила тетушка Эдна Делле. — Сделай Стену то же, что я делала тебе. — Что? — Берешь столовую ложку мочи… — Мама! — Ты будешь слушать или нет? Итак, берешь столовую ложку мочи, нагреваешь ее, и капаешь несколько капель в больное ухо. Ничего плохого от мочи не будет. Это часть нашего организма. Бог создал ее, и она лечит больные уши. Будешь слушать свою мать, тебе не придется платить врачам. Передай мне хлеба, Том. И со Стеном будет все в порядке. Он симпатичный мальчик. Он похож на тебя, Делла. — Слава Богу, — с улыбкой заметил Том. — Ну, ты никогда не был красавцем. — А, по-моему он очень красивый, — сказала Делла и взяла Тома за руку. — Не будем спорить о вкусах. Когда ваш профсоюз сделает что-нибудь с шахтой Стэнтона? Том взял еще кусок хлеба. — В один из ближайших дней, — сказал он. Тетушка Эдна вздохнула. — Ты твердишь это уже несколько лет. А что вам мешает? Видит Бог, если какая-то шахта нуждается в профсоюзе, так это — эта. И этот любитель цитировать Библию, убийца Монти Стэнтон должен быть первым в вашем списке. — Монти Стэнтон и стоит первым в моем списке, но не в списке профсоюза. Профсоюз не хочет пока внедряться в Западную Вирджинию. Владельцы предприятий здесь очень сплочены, и мы хотим стать такими же сплоченными по всей стране, прежде чем мы сможем сломить Монти Стэнтона. — Он — убийца, — спокойно произнесла тетушка Эдна. — Он убил моего мужа. А его шахты до сих пор в опасном состоянии, и будет еще больше убийств. Ваш профсоюз, может, и знает, что происходит, но каждый новый убитый будет на его совести. И скажу тебе кое-что еще, Том: шахтеры начинают терять веру в профсоюз. Каждый день, который вы выжидаете, делает эту веру все более и более призрачной. Том ничего не ответил. — Знаю, и у тебя, и у меня неприятные воспоминания об этом месте, — сказала Делла ночью, лежа рядом с Томом в постели. — Но я все еще думаю о нем, как о нашем доме. А как приятно снова оказаться дома. — Мой дом — Питтсбург, — ответил Том. — Ты ненавидишь это место? — О, нет. Земля здесь прекрасная — ее нельзя ненавидеть. Но я ненавижу Монти Стэнтона. — Ты думаешь, мама права насчет профсоюза? Я имею в виду то, что она сказала, что каждый день, который вы выжидаете, делает эту веру все более и более призрачной. — Твоя мама права почти во всем. И в этом она права тоже, — сказал он. Какое-то время они молчали. Делла вспоминала о своем детстве, когда почувствовал, что Том взял ее за руку. — Я люблю тебя, — сказал он мягко и нежно. Он всегда говорил ей это, прежде чем начать заниматься любовью, и он всегда произносил это с нежностью. Том любил свою жену простой и чистой любовью. Он был самым лучшим человеком, которого она когда-либо знала, но она также знала, каким он мог быть упрямым. И у нее не оставалось сомнений, что придет день, когда он открыто выступит против Монти Стэнтона. Хотя она не была уверена, сумеет ли он победить. На следующее утро Том пошел прогуляться на вершину ближайшего холма. Он долго стоял там и смотрел на шахты. Теплый ветер чуть не сорвал его кепку. «Когда-нибудь, — думал он. — Когда-нибудь. Скоро». ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ Соединенные Штаты 6 апреля 1917 года объявили войну Германии, вступив, наконец, в бессмысленный конфликт, безжалостно пожиравший миллионы жизней и разрушавший Европу. Уже никто и не помнил, чем был вызван этот конфликт. Президент Вильсон заявил, что Америка будет сражаться за то, чтобы «спасти мир для демократии». Это с пониманием восприняли большинство американцев, в том числе и Том Беничек, который, несмотря на жестокость страны, куда он эмигрировал, любил Америку. Он попытался записаться в армию, но его не взяли из-за больных легких, о чем он и не подозревал и что явилось результатом его работы в шахтах. Том очень расстроился, а руководство его профсоюза, напротив, не скрывало радости. Том был им очень нужен. Вступление Америки в войну вызвало волну диких репрессий угольных компаний против шахтеров, а гибель двенадцатилетнего мальчика довела Великую войну в западной Вирджинии до кровавой развязки. Его звали Элфи Дэвис, он был сыном шахтера Левеллина Дэвиса и работал в отделении предварительной обработки в компании Монти Стэнтона. В это отделение, расположенное в сарае, недалеко от входа в шахту, нанимали мальчиков за десять центов в час, чтобы они отделяли руду от угля перед его поступлением на ленту конвейера, которая вела к дробильной машине. Это случилось 3 марта 1918 года. В сарае топилась только маленькая печурка, а на улице температура была ниже нуля. На мальчиках были пальто, варежки и шарфы, но, когда Элфи Дэвис в восемь утра пришел на работу, он уже был простужен. К шести вечера, когда через завалы снега он шел домой из отделения предварительной обработки, он уже сильно кашлял и чихал. Когда он пришел домой, его мать, только взглянув на него, сразу поняла, что он серьезно болен. Она тут же уложила его в постель и накормила горячим супом. На следующее утро мальчику стало хуже, и у него подскочила температура. Врач компании поставил диагноз — воспаление легких. К полудню следующего дня Элфи умер. Его отец Левеллин был здоровяком, эмигрировавшим из Уэльса в девяностые годы и проработавшим на шахтах Стэнтона восемнадцать лет. У него было четыре сына, из которых Элфи был самым младшим и самым любимым. Когда Левеллин увидел, как врач закрывает глаза его бледному светловолосому мальчику, он чуть не сошел с ума. — Восемнадцать лет, — прорычал он, — восемнадцать лет в проклятой шахте, и вот, что я получил! Он вышел из маленькой комнатки — в большую — дома, принадлежавшего компании. Его жена Сара поднялась со стула рядом с постелью, где она сидела, и тоже поспешила в соседнюю комнату. То, что она увидела, напугало ее. Лью Дэвис снимал со стены ружье. — Лью, что ты собираешься делать? Он вставил в ружье два патрона. — Отомстить за смерть моего сына. Она попыталась остановить его, но он, оттолкнув ее, вышел с ружьем в ночь. Монти и Кристин Стэнтон сели ужинать в Белль Миде. С ними были их дочь Шарлотта и ее муж, врач из Чарльстона, Говард Беннет. — Господь, — начал молитву Монти, прикрыв глаза, — мы благодарим тебя, Господь, за то, что ты помнишь о нас… — Аминь, — хором произнесли все, когда он закончил и слуги принесли первое блюдо. — Я получила сегодня письмо от сына, — сказала Кристина, — Он в Париже. Монти пишет, что Париж спокоен и французы ходят по театрам и ресторанам. Трудно представить, что французы относятся к войне серьезно. — Он уже убил девять немцев, — с гордостью произнес Монти-отец, поднимая глаза от бульона. — И пока Монти там, у кайзера не будет никаких шансов. — Конечно, я беспокоюсь, — продолжала Кристина. — Все это кажется таким опасным. — А как же иначе может быть на войне? — ударил рукой по столу Монти. — Безопасно? Конечно, это опасно. Это и придает войне интерес. — Не думаю, что если его убьют, это будет очень интересно, — пробормотала Кристина, показывая слуге в белом сюртуке и белых перчатках на стоявшую в серебряном ведерке со льдом бутылку. — А если Монти будет ранен… О, я даже не хочу об этом думать. — С Монти все будет в порядке, — уверенно заявил ее муж. — Этот мальчик держит в руках удачу. Кроме того, он знает, как надо жить. Удача сопутствует всей нашей семье. Слуга наполнял бокал Кристины вином, когда они услышали шум за дверью. Сидевшие за столом обернулись, когда дверь широко распахнулась и вошел, держа в руке ружье, Лью Дэвис. За ним бежал чернокожий дворецкий Стэнтонов, причитая: — Мистер Монти, он прорвался в… — Ты убил моего сына! — закричал шахтер, направив ружье в лицо Монти. — Око за око! Как раз в тот момент, когда он выстрелил, стоявший рядом с Кристиной слуга запустил бутылкой с вином в ружье Дэвиса. Ружье выстрелило, но в воздух. Кристина вскрикнула, Монти съехал под стол, с потолка на стол посыпались известка, а дворецкий сзади прыгнул на шахтера. Завязалась драка, но двум слугам, Говарду Беннету и Монти все-таки удалось скрутить шахтера, в то время, когда Кристина звонила в полицию. — Откройте еще бутылку вина, — приказала она, положив трубку. — О, мои нервы! Мне надо выпить. Боже, этот человек — сумасшедший! Когда полиция арестовала Дэвиса за попытку убийства, Монти в присутствии всех членов семьи встал на колени, сложил в молитве руки, закрыл глаза и сказал: — Господь, спасибо, что защитил меня от безумного. Твоя защита, Господь, говорит о том, что я иду верным путем. Ты знаешь, Господь, что я всегда был твоим верным слугой и всегда буду. Но я хочу, чтобы ты знал: то, что ты сделал для меня сегодня, я не забуду никогда. Я не забуду. Аминь. Он встал с колен и дал дворецкому и слуге, который спас ему жизнь, по двадцать долларов. На следующее утро тетушка Эдна отправилась на своей повозке в Хоуксвил и позвонила с бензоколонки Дейла своему зятю в его офис в Питтсбурге. — Лью Дэвис ворвался вчера в Белль Мид и чуть было не убил Монти Стэнтона, — сказала она. — К сожалению, он промахнулся, но, ты знаешь, у него на суде не будет ни одного шанса. — Знаю. Но зачем он совершил столь безумный поступок? — спросил Том. — Потому что его сын, работавший на шахте, умер от пневмонии, — ответила она. — Там ведь нет никакого источника тепла. Я повторяю, Том, было бы лучше, если бы кто-нибудь из твоих ребят приехал сюда и помог ему. У Лью нет ни гроша на адвокатов, а для профсоюза это будет отличной возможностью показать здесь себя. Том немного помолчал. — Ты права, — сказал он. — Я приеду завтра. На следующий вечер шериф проводил Тома в камеру Лью в Хоуксвильской тюрьме. Дэвис сидел на койке, закутавшись в пальто, потому что в тюрьме было холодно. — Лью, я Том Беничек. Ты меня помнишь? — Помню. — Я работаю сейчас в профсоюзе. Я приехал сюда, чтобы помочь тебе с защитой. — Ты теряешь время, Беничек, — ответил он. — У меня нет никаких шансов. Стэнтон держит этих судей в своих руках. Кроме того, я рад, что я сделал это. Единственное, о чем я сожалею, что я промахнулся. — Понимаю, Лью. Но дело в том, что тебе нужен адвокат. И, поскольку ты не можешь оплатить его, то профсоюз выделит тебе деньги из специального фонда… — Катись отсюда со своим чертовым профсоюзом! — заорал вдруг Лью. — И не морочь мне голову ни с какими фондами — твой профсоюз тоже в руках у Стэнтона. Боже, неужели ты думаешь, мы не знаем? Хозяева платят, чтобы ваши ребята вообще не совались сюда. — Это не так. — Не так? Тогда почему ваш профсоюз не ведет здесь никакой деятельности? Почему вы сидите в Питсбурге? — Потому что нам надо сначала окрепнуть, прежде чем мы сможем начать работу, на шахтах Западной Вирджинии, — сказал ему Том. Лью Дэвид с сомнением посмотрел на него. — Скажи это моему мертвому сыну, — устало сказал он. — Давай, убирайся отсюда. Мне не нужна никакая ваша помощь. Пусть они отправят меня в тюрьму. В тюрьме не хуже, чем в шахте. Том поколебался. — Если ты передумаешь, я буду у своей тещи. Он подошел к двери камеры и дал знак шерифу. — В этих местах профсоюз популярен, как триппер, — сказал Том, сидя за столом у тетушки Эдны. — Том! — воскликнула Делла, кормившая мальчиков. — Извини. Но это так. — Я ведь говорила тебе, — сказала тетушка Эдна, — шахтеры чувствуют себя преданными со всех сторон. Они считают, что никому нет до них дела, и в чем-то они правы. — Мне есть до них дело, — сказал Том. — Тогда что ты собираешься делать? — Поговорить завтра с руководством профсоюза. Убедить Джо Хайнеса, что пора создавать профсоюз в Угольной компании Монти Стэнтона. Тетушка Эдна улыбнулась, а Делла озабоченно посмотрела на него. — Том, — сказала она. — Джо Хайнес знает, что делает. Он разрабатывает стратегию по всей стране. И ты знаешь, что Монти Стэнтон — худший из худших. И, если профсоюз потерпит здесь поражение, это причинит вред делу по всей стране. — Знаю, — сказал Том. — Но профсоюз не потерпит здесь поражение. Маленький Стен Беничек стукнул ложкой по тарелке, требуя еще супа. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ В 1872 году на главной улице Чарльстона был построен в готическом викторианском стиле дом из красного кирпича. Эта мрачная громада оплачивалась группой местных бизнесменов, которые называли себя «Обществом Иеремии Бентама»[27 - Иеремия Бентам (1748–1832) — английский философ, социолог, юрист, родоначальник философии утилитаризма.], и вскоре «Клуб Иеремии Бентама» стал самым престижным мужским клубом в городе. Именно в библиотеке этого клуба Монти Стэнтон обратился к десяти сидевшим в кожаных креслах мужчинам. — Джентльмены, — сказал он, — я попросил вас собраться здесь, потому что на территории моей компании появился человек из профсоюза. Он сделал небольшую паузу, чтобы придать сказанному больше драматизма. — Его зовут Том Беничек, — продолжал он, — чешский иммигрант, который работал у меня, пока я не занес его в «черный список» за учиненные беспорядки. Он был таким идиотом, или я не знаю, как это сказать, что попросил предоставить ему зал компании для обращения к шахтерам. Разумеется, мы послали его к черту, но он распространил листовки, где говорится, что он организует митинг перед зданием. — Ну, ты, конечно, сумеешь его остановить, — заметил Людвелл Тайсон, президент Угольной компании Тайсона. — Да, да. Мы его остановим. Но он очень решительный малый, и может пойти куда-нибудь еще. И, джентльмены, мне кажется, мы должны быть реалистами относительно сложившейся ситуации. Мы, владельцы шахт, в какой-то степени потеряли связь со временем. Профсоюзное движение набирает силу по всей стране. Вполне возможно, мне придется разрешить Беничеку организовать профсоюз в моей компании, что окажется серьезной опорой для распространения профсоюзного движения на всю Западную Вирджинию. Ваши шахты, вслед за моими, тоже будут охвачены профсоюзным движением, и я не уверен, что вы будете в состоянии что-либо сделать, чтобы предотвратить это. Вот такой я вижу сложившуюся ситуацию. — Ты уже бьешь в набат, Монти, — буркнул Тайсон. — Не хочешь же ты сказать, что собираешься сдаваться без боя? — Я этого не говорил. Я пытаюсь заставить вас понять одно — что если один из нас дрогнет, то всех нас ждет поражение. Я намерен бороться с Беничеком всеми доступными мне средствами, и вам, друзья, лучше во всем меня поддерживать. — Ты и так прекрасно знаешь, что мы будем тебя поддерживать! Мы удерживали штаты от профсоюзов в течение двадцати лет, и я ручаюсь, что мы сумеем продержаться еще двадцать! Монти улыбнулся. — Я рассчитывал, что вы именно это и скажете, Людвелл. Но настали такие времена, когда надо проявить большую твердость. Есть одно, что обернулось нам на пользу — война. Президент Вильсон на нашей стороне. Он сказал мне в прошлом месяце в Белом доме, что для войны требуется столько угля, сколько мы сможем дать, и что правительство сделает все, о чем мы просим, чтобы оградить угольную промышленность от остановки производства. Другими словами, мы получили карт-бланш из Вашингтона. А благодаря нападению на меня этого безумного Дэвиса, все считают шахтеров скоплением самых радикальных сил. Так что, полагаю, вы можете действовать в полную силу. Это война, джентльмены, между нами и ими, а на войне течет кровь. И на войне следует сражаться с оружием в руках. После того, как мы вместе помолимся, я хочу показать вам фотографии нового оружия, которое, полагаю, выпустит кишки из Тома Беничека и шахтеров. Он улыбнулся еще раз. — Самое лучшее, то, что и правительство, и вся страна будут на нашей стороне, потому что мы делаем патриотическое дело: мы добываем уголь, чтобы «спасти мир для демократии». — Черт возьми, что все это значит? — проговорил Тайсон. — Что это за новое оружие? Вы собираетесь травить их газом? — Нет, это кое-что такое, над чем мы с Биллом Фарго работали в течение нескольких месяцев. Это делалось здесь, в гараже, в Чарльстоне. Это своего рода вариант танков, которые используют во Франции, но мы с Биллом назвали их «машинами смерти». Он усмехнулся. — Они очень страшные. Но сначала помолимся. Он поднял глаза к потолку. — О, Господь, даруй нам твою поддержку в этой самой справедливой борьбе против врагов частной собственности… «Я выиграю, — думал он самодовольно. — Черт возьми, я выиграю». — Ни я лично, ни профсоюз не поддерживаем того, что сделал Лью Дэвис, — говорил на следующее утро Том. Он стоял на ступеньках здания компании, говоря через мегафон с собравшимися шахтерами и их женами. Их было около двухсот человек. Был холодный серый день, но люди не обращали внимания на погоду. Они очень хотели послушать, что скажет им Том. — Мы против насилия в рабочем движении где бы то ни было в Америке, — продолжал он, — но крушение надежд, заставившее Дэвиса схватиться за ружье, действительно, имело место! Ужасные условия труда, убившие его сына, это реальность! Я сказал, что единственный путь — я повторяю, единственный — исправить положение — через организацию… Он остановился. Все услышали какой-то шум: стук мотора. Они обернулись и увидели подъезжавший к ним конвой. На двух до отказа забитых грузовиках сидели пинкертоны в котелках, вооруженные ножами. А за ними ехали две «машины смерти». Они выглядели устрашающе. Они, действительно, были похожи на танки, только на колесах, а не на гусеницах, и они явно были поставлены на шасси грузовиков. Они были «одеты» в стальную броню, без окон, а вверху каждого была вертящаяся башня с пулеметом, выставленным в амбразуру. Конвой остановился в двадцати футах от здания, и Билл Фарго, ехавший в одном из грузовиков, прокричал в мегафон: — Вы находитесь на земле, являющейся частной собственностью. Расходитесь по домам! — Убирайтесь к черту! — закричал Том в ответ. — Может, скажете, что воздух тоже собственность компании? Я ведь не в здании компании… — Вы на земле компании, — прервал его Фарго, и башни с пулеметами повернулись и нацелились на Тома. — Если вы, люди, не разойдетесь, вы потеряете и работу, и дом. — Это все старые угрозы, — прокричал Том, думая, хватит ли у Фарго выдержки, чтобы открыть огонь. — Пришло время показать им, что они не могут обращаться с нами, как с преступниками! Они не могут нацеливать на нас свои пулеметы, будто мы их рабы… Его слова были прерваны огнем. Хотя пули были направлены и выше их голов, ощущение было ужасным. Женщины закричали. Когда выстрелы стихли, Том сказал: — Хорошо, я отправляюсь на ферму к своей свекрови, чтобы закончить то, что я начал говорить. Все те, кто думает, как и я, что это свободная страна, где свобода слова гарантирована Конституцией, могут последовать за мной. Он спустился по ступенькам и пошел по улице. Шахтеры наблюдали за ним. Вдруг один из них крикнул: — Я с Беничеком… — и пошел следом. — И я! — заорал другой, и затем вся толпа пошла следом за маленьким чехом. Том выглядел удовлетворенным. Кто-то начал кричать: — Забастовка! Забастовка! Забастовка! И все подхватили: — Забастовка! Забастовка! Забастовка! Билл Фарго, потерявший слушателей, выглядел немного сконфуженным. Делла мыла в корыте детей, когда услышала крики: «Забастовка! Забастовка!». Тетушка Эдна подбежала к окну. — Слава Богу! — воскликнула она. — Твой муженек, наконец, сделал это! Делла поспешила к двери и выглянула наружу. Том шел через поле, сопровождаемый скандирующей толпой. Когда он подошел ближе, он остановился и поднял руки, призывая толпу к тишине. Все замолчали. — Отлично. Здесь мы свободны, — сказал он. — И вы кричите: «Забастовка!». Вы серьезно? — Да! — донеслось из сотни глоток. — Раньше они всегда побеждали, угрожая тем, что выкинут нас из наших домов. Единственный путь победить их: это покинуть их дома первыми. Он подождал, пока волна от его слов не уляжется. — Если вы серьезно намерены сражаться с компанией, — продолжил он, — я попрошу профсоюз предоставить нам палатки, еду и медицинскую помощь. Мы можем разбить палаточный городок прямо здесь, на земле моей тещи, и эта чертова компания ничего не сможет сделать. В этом случае, я возвращаюсь домой и собираю все, что сможет вам понадобиться, чтобы выжить — одеяла, одежду, кастрюли, горшки, чайники и т. д. Когда я получу палатки, я дам вам знать, и вы сможете выезжать из домов. А пока вы не получите от меня известия, продолжайте жить, как раньше. Но, когда мы будем готовы, мы начнем забастовку — и мы победим. Готовы? Пауза, затем десяток голосов закричал: — Да! Мы с тобой, Том! — Хорошо. Идите по домам, а я позвоню в профсоюз. Стоя в дверях дома, тетушка Эдна сказала Делле: — Он поднимет все здесь! Пора! Том с возбужденным лицом, вошел в дом и поцеловал жену. — Теперь мы пойдем до конца, — воскликнул он. — А профсоюз поддержит тебя? — спросила Делла. Том улыбнулся и кивнул в сторону машины. — Если нет, мы организуем другой профсоюз. И он сел в машину. Пока он разговаривал по телефону с Джо Хайнесом на бензоколонке Дейла в Хоуксвилле, в его машину врезался грузовик и остановился. Билл Фарго и четверо его людей вылезли из него. Улица была почти пуста, а когда появлялся какой-нибудь прохожий и видел, что происходит, тут же исчезал. Люди Фарго набросились на машину Тома с ломами. Они разбили ветровое стекло и передние фары, изорвали в клочья брезентовый верх и изрешетили шины. Когда Том вышел из помещения бензоколонки и увидел изуродованной свою любимую машину, он чуть не сошел с ума. — Сволочи! — завопил он, бросаясь на них. Но он не мог справиться с ними. Они избили его до потери сознания и оставили лежать в грязи, окровавленного и почти так же изуродованного, как его машина. — Это проучит мерзавца! — сказал Билл Фарго, взбираясь в грузовик. ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ Но это не проучило его. Фарли Дейл позвонил врачу, который приехал оказать Тому первую помощь. Затем отвез его в клинику, где перевязали Тому левую руку и промыли остальные раны. Теперь Том был похожа на солдата, чудом выжившего в окопах Франции, но он был жив. Фарли Дейл сказал, что он посмотрит, что можно будет сделать с машиной, и дал ему грузовик, чтобы тот смог добраться до Эдны. Когда Том вошел в дверь дома, Делла, увидев мужа, всего обвязанного бинтами, воскликнула: — Что с тобой? — Билл Фарго, — сказал он, обессиленно опускаясь в кресло, — и его ребята избили меня. Но все в порядке. — В порядке? Ты выглядишь, будто под тобой разорвалась бомба! — Завтра Джо Хайнес вышлет с грузовиком палатки. Это важно — профсоюз поддержал меня. Делла подошла у нему и поцеловала. — Ты — вот, что важно, — сказала она. Он выдавил улыбку в ответ. — Ничего, — сказал он. — Мы, Беничеки, крепкие ребята. Машину — вот, что жаль. Это единственное, что убило меня. Но ничего, мы все равно победим. Монти Стэнтон вышел из своего «роллс-ройса» и посмотрел на раскинувшийся на поле палаточный городок. Погода улучшилась, и десятки шахтеров и их семьи сидели, стояли ли прохаживались между палаток. Кто-то кипятил на огне котлы. Палаток было около сотни. — Они бастуют уже третью неделю, мистер Стэнтон, — сказал стоявший рядом с ним Билл Фарго. И они, по-моему, не собираются прекращать. Монти выглядел угрюмо. — Скажи Беничеку, что я хочу поговорить с ним, — сказал он, садясь в машину. — Привези его в Белль Мид. В тот же вечер Том Беничек с забинтованной рукой — остальные бинты он смог уже снять — сидел за огромным столом в столовой Белль Мида. Напротив него расположился Монти. Какое-то время оба изучали друг друга. Затем Монти произнес: — Чего ты добиваешься, сынок? — Контракта с профсоюзом. — Может, ты слышал, что идет война. И для правительства жизненно важно получать уголь. Ты ведь патриот, не так ли? И ты бы не хотел нанести ущерб правительству? — Я люблю эту страну, но мои люди не станут добывать уголь без контракта с профсоюзом. — «Мои» люди, — повторил Монти. — Что ж, это интересно. Ты куришь? — «Кэмел». — Я имею в виду сигары. Он достал из кармана пиджака кожаный портсигар, открыл его и положил на стол. — Попробуй «Вилар и Вилар» 1911 года. Я заказал пару сотен после того, как немцы торпедировали «Лузитанию». На случай, если они вдруг оккупируют Кубу. Можешь представить себе этих тупых немцев, пытающихся управлять кубинцами? Монти рассмеялся, закуривая сигару. Он протянул портсигар Тому, и тот тоже закурил. Монти, как удав, наблюдал за ним. — Прекрасно, — сказал Том, выпуская дым. — Должно быть. Каждая стоит три доллара. Ты знаешь, а ты приятный парень. Мне трудно это признать, но я восхищаюсь твоим мужеством. Билл Фарго говорил мне, что ты не побоялся противостоять моим «машинам смерти»… — он затянулся сигарой. — Мне нравится это название. «Машины смерти»! Конечно… Они убивают… людей. У тебя ведь двое детей? Верно? — Верно. Мальчики — Станислав и Уорд. — Станислав — это чешское имя? — Это имя святого покровителя той деревни, где я родился, — сказал Том. — А, да. Ты ведь хочешь послать когда-нибудь Станислава и Уорда в колледж? Дать им возможности, которых у тебя никогда не было? — Надеюсь. — А колледж — это ведь очень дорого, знаешь? Очень дорого. И тебе надо будет покупать им хорошую одежду, а, может, и машину… Это все большие деньги. Большие. А где ты возьмешь столько денег, Том? — Может, я ограблю банк. Монти подавил усмешку. — Есть путь гораздо легче. Гораздо легче. Я бы мог позаботиться об образовании твоих детей. Черт, я даже мог бы отправить их в Принстон, если хочешь. Это мой колледж, я даю им очень много денег… они примут твоих сыновей, если я скажу им… Я много могу сделать для твоих мальчиков. И я много могу сделать для тебя, если ты будешь со мной сотрудничать. Я могу сделать для тебя многое, Том. Может, купить тебе где-нибудь маленькое дело. Что ты об этом думаешь? — Мистер Стэнтон, Вы пытаетесь подкупить меня… — О, Том, не продолжай! Это не подкуп, это — деловое предложение. Я должен признать: ты стоил мне огромную сумму денег. Поэтому у меня был выбор: попытаться убить тебя — что я и попытался сделать — или договориться с тобой. Послушай, ты ведь любишь машины, верно? А мои ребята изуродовали твою? Я готов купить тебе любую взамен, стоимостью до пяти тысяч баксов. Это не подкуп: это честное и справедливое предложение. Что ты скажешь на это? — Нет. Лицо Монти потемнело. Он наклонился вперед. — У каждого человека есть цена, — спокойно сказал он. — Какова твоя? — Контракт с профсоюзом. — Давай сделаем так: я дам твоим людям — раз ты их так называешь — надбавку в двадцать процентов. Двадцать процентов. Я установлю вентиляционную систему, введу систему безопасности — черт, я сделаю все, что требует профсоюз. Плюс. Я отправлю твоих мальчиков в колледж и куплю тебе машину стоимостью в пять тысяч долларов. И теперь ты будешь говорить, что это не справедливо? Том поколебался. — Ну… Монти почувствовал слабину в обороне. Он встал. — Хорошо, ты можешь не отвечать мне сейчас. Вернись к жене и обсуди с ней. Мы ведь можем все это уладить, как цивилизованные люди. Не так ли? Том также встал. — А что вы имеете против профсоюза? — спросил он. — Я хочу сказать, если вы собираетесь дать все то, что требует профсоюз… — Я скажу тебе, Том. Это очень просто. Эта компания всегда была моей компанией, а шахтеры всегда были моими шахтерами. Теперь вдруг ты называешь их «твоими» шахтерами. Вот поэтому я и против профсоюза. Том внимательно посмотрел на него. Впервые он понял, что заставило Монти Стэнтона дрогнуть. Вечером дома у тетушки Эдны он обсуждал с ней и Деллой разговор со Стэнтоном. — Он хочет обвести нас вокруг пальца, — сказала Эдна. — Я не верю, что Монти Стэнтон согласится на двадцатипроцентную надбавку. Я просто не верю в это. — А ты что думаешь, Том? — спросила Делла. — Думаю, Монти Стэнтон гораздо умнее, чем я его считал. Его предложение превосходно. Я верю ему, — он посмотрел на спавших Уорда и Стена. — Он сделал так, что мне очень трудно было сказать ему «нет». — Он что-то предлагал тебе, Том? — спросила тетушка Эдна. — Он сказал, что отправит мальчиков в колледж. Оплатит все счета. Он предлагал мне и другие вещи, но это уже было похоже на подкуп. — Он — сатана! — воскликнула Эдна. — Точно. И, конечно, в такой ситуации задержка не пойдет нам на пользу. Страна воюет, и мы вряд ли захотим, чтобы шахтеры выглядели предателями? — Война очень выгодна Монти Стэнтону, — сказала Эдна. — Он и другие шахтовладельцы наживают огромные богатства. Том все еще смотрел на мальчиков. — Принстон, — проговорил он. — Это один из этих аристократических колледжей? Можете представить, мои дети учатся в Принстоне? Делла только вздохнула. — Смотри сам, Том. — Нет, это и твое решение тоже. Они — наши дети. — А что будет, если ты скажешь «нет»? Что он сделает тогда? — Не знаю. Но это может причинить вред людям. — Тогда, если он предлагает то, чего требует профсоюз, может, тебе следует согласиться? Том вздохнул. Он может вступить в сделку с этим сукиным сыном, Монти Стэнтоном. Но разумный и щедрый Монти Стэнтон толкал его прямо в пропасть. Хотя шахтеры и называли Монти Стэнтона лицемерным, имея в виду, что его частые «беседы с Богом» были не более, чем театральным представлением, он был искренне верующим человеком и богато одаривал церковь. Поэтому на следующий вечер, когда Билл Фарго вошел в библиотеку Монти, он был не очень удивлен, застав Монти за чтением Библии. — Вы хотели видеть меня, мистер Стэнтон? Монти оторвался от Священного Писания. — О… да. Садись, Билл. Билл сел на стул рядом со столом. Монти немного помолчал. А затем сделал глубокое замечание. — Знаешь, Билл, когда читаешь Библию, особенно Ветхий Завет, никак не можешь отделаться от чувства, что Бог не всегда был справедлив. Поскольку Билл был атеистом, он оставил это замечание без комментариев. — Например, — продолжал Монти, — позволь я почитаю тебе некоторые куски из книги «Исход». Он зачитал строфу двадцать девятую и тридцатую, двенадцатой главы и посмотрел на Билла. — И как? Тот ничего не ответил. — С точки зрения иудеев — он был справедлив, а с точки зрения египтян — нет. Но, Билл, надо понять мудрость Бога. Положение в Египте было ужасным, а Бог хотел, чтобы оно улучшилось, и для этого он вынужден был делать жестокие вещи. Понимаешь? — Да. — Для нас же в данной ситуации положение улучшится, если шахты начнут работать, и мы сможем снабжать страну углем. Ты ведь знаешь, мой мальчик там, во Франции, он каждый день рискует жизнью ради страны. И поэтому меня просто выводит из себя, что эти чертовы шахтеры не хотят вернуться на работу — особенно после того, как я им сделал такое разумное предложение. Я понимаю, если бы я был каким-нибудь чудовищем — но ты ведь знаешь, какое предложение я сделал Беничеку. Оно было щедрым. Черт, это было похоже на сумасшествие с моей стороны, но я хотел мира в этой долине, я хотел добывать уголь для правительства и я хотел, чтобы мои люди были счастливы. Конечно, я делал ошибки раньше, но кто их не делал? Сейчас все очень быстро меняется… меняются отношения, меняются связи — и угнаться за всем этим очень трудно. Но вчера я пытался сделать так, чтобы хорошо было всем. И что? Этот маленький гаденыш отверг мое предложение. Он потряс закрытой Библией. — Беничек отверг это предложение? — не веря своим ушам, спросил Фарго. — Да, сэр. Он сказал, что профсоюз, это дело принципа. Чертовы радикалы: они все делят только на белое и черное, у них не бывает серого, ни полутонов, ни разумных компромиссов. Принцип? Какова цель профсоюза? — спросил он. — Не в том ли, чтобы предоставить им то, что я им и предложил? Боже, я не понимаю этого. — Тогда что произойдет теперь? — Ничего, пока я не приму меры. Беничек определенно не пойдет на сделку, мы не будем добывать уголь, а война будет продолжаться. Я хотел быть добрым, Билл. Я хотел быть справедливым. Они не откликнулись на это, поэтому я вынужден стать несправедливым. Я вынужден стать недобрым. Как Господь, Билл: иногда ты должен быть жестоким ради всеобщего блага. Я думал об этом, я молился, я разговаривал с Господом, я читал Священное Писание, я позвонил губернатору, чтобы он дал мне разрешение. — Извините, мистер Стэнтон, я не очень понимаю вас… Монти наклонился к нему. — Завтра на заре, Билл, ты возьмешь эти «машины смерти» и отправишься на них на это чертово поле — и уничтожишь этот палаточный городок. Если они не хотят подчиниться разуму, то мы, мой Бог, тоже не будем подчиняться разуму. — Уничтожу? — переспросил Фарго осторожно. — Уточните, что вы имели в виду, сэр. — Возьмешь факелы и подожжешь палатки. Направишь «машины смерти» прямо на них. А если кому-то из людей достанется… Я имею в виду одного определенного человека… По крайней мере, мы раз и навсегда покажем им, кто хозяин в долине. Все будет законно, Билл, не волнуйся. Я получу от губернатора разрешение на объявление военного положения. Ты только сделай это. Билл Фарго отметил про себя, что не впервые в истории религия и патриотизм используются, как оправдание для смерти и разрушения. Не были ли они оправданием и для коронованных правителей Европы, чтобы начать войну, которая приведет к уничтожению человечества? Том и Делла спали, обнявшись, в доме тетушки Эдны, когда их разбудила стрельба. Том вскочил на кровати, пытаясь проснуться. Он услышал какие-то крики и непрекращающееся кудахтанье цыплят тетушки Эдны. — Что это? — пробормотала Делла, сев на постели. Том подошел к окну. Он не мог поверить в то, что видел. — Монти Стэнтон спятил! — закричал он. — Он спятил! Поле было покрыто предрассветной дымкой, но уже десять палаток горели. «Машины смерти» прорывались между палатками, направив пулеметы прямо на них. Сзади пинкертоны факелами поджигали палатки. Шахтеры и их семьи выскакивали на улицу, в чем спали. Том увидел, как двое мужчин и женщина упали, сраженные пулями. — О Боже… Он схватил штаны и начал их натягивать на себя. — Том, ты ведь не собираешься туда? — крикнула Делла. — Кто-то должен остановить их. Они убивают людей! — Но не ты, Том! Не ты… Было слишком поздно. Схватив рубашку, он открыл дверь и выскочил на улицу. Делла в халате выскочила следом за ним на крыльцо. Из своей комнаты вышла ее мать. — В чем дело? — Том! Он был уже внизу. Он повернулся и посмотрел на нее. — Я люблю тебя, Делла, — все, что сказал он. Том побежал. Палаточный городок горел. Дым смешивался с утренней дымкой. Люди разбегались во всех направлениях, спасаясь от «машин смерти», которые уничтожали все на своем пути. Они никогда не видели такой жестокости. Том побежал навстречу «машинам смерти», отчаянно размахивая руками и крича: — Остановитесь! Остановитесь! — Вернись, Том! — закричала она со слезами на глазах. Она увидела, как одна из «машин смерти» развернулась в сторону ее мужа. Он бежал среди палаток прямо на них, будто только он один мог остановить их. Это было самоубийство — но это было и мужество. Пулемет начал стрелять. Пули попали прямо Тому в грудь. Их сила была такова, что оторвала его на несколько дюймов от земли. Затем он упал, лицом вниз. — Том! — закричала Делла. Она рванулась из дома, но мать схватила ее за руку. — Милая, — сказала она. — Уже поздно. Делла истерично рыдала. Все было кончено. ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ РЕВЮ ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ «Ревю Зигфельда 1916» открылось в сентябре месяце, и занятые в нем В. Филдс, Ина Клэр, черный комик Берт Вильямс, Джеральдина Ферар и Нелли Байфилд сразу стали «звездами». Основная тема шоу была взята из Шекспира, и Нелли играла Клеопатру на фоне грандиозных декораций, изображавших сфинкса и Нил. И, когда она пела в ритме вальса песню-воспоминание о Марке Антонии, которую написал для нее Джейк и которая называлась «Ночь, когда пришла к нам любовь», десять роскошных «девочек Зигфельда» появлялись на берегу «Нила». Они демонстрировали великолепную походку, которая могла быть только у них. Их предельно экстравагантные костюмы и замысловатые прически не имели ничего общего ни с Шекспиром, ни с Клеопатрой, но, привлекая внимание, заставляли отдать должное совершенству прекрасно сложенных шоу-девочек, таких как Оливия Томас (смерть которой в парижском отеле «Риц» была весьма загадочной, а ее привидение с тех пор неизменно посещало в этот день крышу Нового Амстердамского театра), и таких как прекрасная Долорес, от красоты которой просто захватывало дух. Шоу выглядело вызывающе и немного наивно, но партитура Джейка была незабываема, а Нелли была в расцвете своей красоты, и публика была в восторге. Великий основоположник этого ревю, теперь уже женатый на красавице Билли Борк (которая впоследствии обессмертит себя как Глинда Добрая Фея из «Волшебника из Оз»), добился нового триумфа. У Зигфильда было пять «роллс-ройсов» (все разного цвета), а в его загородном владении были и крытый, и открытый бассейны, гимнастический зал, две тысячи голубей, пятьсот кур, четыре собаки и обезьяна. По случаю премьеры он устроил в своих апартаментах в «Ансонии», в этом излюбленном артистическом отеле на Бродвее и Семьдесят третьей улице, прием на всю ночь. Народу было полно. Гости потчевали сами себя белужьей икрой, которая лежала на стоявших на льду четырех серебряных блюдах. Пирожные, орехи и французские деликатесы были повсюду. Джейк оказался прижат к огромному роялю, на котором по настоянию Зигги он исполнял свой вальс, а Нелли, стоя на рояле, пела, и все вокруг подпевали ей хором. Однако, Джейк выглядел подавленным, и никакие уговоры не могли на него подействовать. Он пробрался через толпу в спальню, закрыл за собой дверь и стал звонить по телефону. — Что с твоим мужем? — спросил Зигги у Нелли, когда она слезла с рояля. — Да, Лаура простудилась, — спокойно ответила она. — Ты же знаешь Джейка. Каждый раз, чуть она захворает, он уже готов поместить ее в больницу. Нелли взяла с подноса проходившего мимо официанта свежий бокал шампанского и переменила тему разговора. Зигги, который знал теперь причину беспокойства Джейка, больше не упоминал о Лауре. Огромная популярность песен Джейка, которые выплескивались из-под его талантливого пера, как из артезианского колодца, сделали его не просто миллионером, он стал несказанно богат. И через год после женитьбы на Нелли он купил хороший городской дом в георгианском стиле на Восточной Шестьдесят второй улице между Медисон и Пятой авеню. Пятиэтажный дом с фасадом из красивой кирпичной кладки был построен в 1902 году, так что в нем имелись все современные удобства — электричество, центральное отопление, телефон и даже небольшой лифт с телефоном на случай, если кто-нибудь застрянет между этажами. Главный вход закрывали двойные двери из стекла и металла. Они вели в вестибюль с мраморным полами и мраморной лестницей, за которой и помещался лифт. В цокольном этаже размещались кухня, кладовая для провизии, буфетная и прачечная. На втором этаже находилась гостиная из двух больших комнат с французскими окнами, выходившими на улицу, а в задней половине — столовая с окнами в небольшой сад около дома. На третьем этаже располагались библиотека, две спальни хозяев и маленькая комнатка, в которой Джейк запирался, чтобы сочинять песни, наигрывая мелодии на черном пианино. Четвертый этаж был отдан Лауре — спальня и комната для игр. На самом верху было три комнаты для слуг: в них разместились мисс Флеминг, английская няня и две горничные. Когда Джейк, уехав из «Ансонии», добрался до дома, он поспешил сразу на четвертый этаж. Там его встретила приятная, с седыми волосами мисс Флеминг, которая как раз выходила из спальни Лауры. Она, тихо прикрыв дверь, приложила палец к губам. — Она как раз задремала, — прошептала она. — А как она себя чувствует? — Я бы сказала, ей гораздо лучше. Лихорадки уже нет. Она поправляется, мистер Рубин. Вам, право, не следует так волноваться. Не было никакой необходимости звонить мне с приема. У него несколько отлегло от сердца. — Как вы думаете, мне можно войти и поцеловать ее перед сном? Няня по-матерински улыбнулась. — Что ж, но помните: вам не следует будить ее, хотя я думаю, что это не причинит ей большого вреда. Она всегда бывает так рада своему папочке. Так что, идите… но только на минутку. Ей уже пора отдыхать. — Спасибо, мисс Флеминг. Он открыл дверь и на цыпочках вошел в комнату. Свет из холла осветил ее мир детских фантазий. Год назад Джейк нанял художника Максфилда Перриша, чтобы тот разрисовал стены героями сказок. Так появились в комнате бессмертные Белоснежка, Алиса, Белый Кролик, Красная Королева, Дороти Волшебник из Оз и десятки других сказочных героев. Джейк подошел к кровати и посмотрел на свою четырехлетнюю дочурку. У нее были светлые, как у Нелли, волосы, но чертами лица она напоминала Джейка. Если бы ее голова не была слишком велика и немного деформирована, она была бы прелестным ребенком. В этот момент она открыла глаза и увидела своего одетого в смокинг отца. — Папочка, — произнесла она очень тихим голосом. Он присел к ней на постель, наклонился и поцеловал ее. Она тоже поцеловала Джейка, вытащив из-под одеяла свои деформированные болезнью кулачки и обняв его за шею. — А где мамочка? — спросила она. — Мамочка все еще на вечеринке, — ответил он. — Шоу пользовалось огромным успехом. И твоя мамочка сделала всех счастливыми. — А как называлось шоу? Она задавала этот вопрос за последний месяц раз пятьдесят. — «Ревю Зигфельда 1916», — терпеливо ответил он. — А что такое «ревю»? — О… это ужасно глупо. Смотри, папочка тебе принес кое-что от мистера Зигфельда. Он достал из кармана шоколадку, развернул ее и положил в рот Лауре. Она пожевала ее, проглотила и сказала: — Вкусно. — Ты уже чувствуешь себя лучше, Лаура. Это заметно, — сказал он. Она ничего не ответила. Он снова поцеловал ее и нежно освободил свою шею от ее рук. — Пора спать, малышка. Она положила голову на подушку и закрыла глаза. — Я люблю тебя, папочка. — И твой папочка любит тебя тоже. Очень. Спокойной ночи, дорогая. Он снова поцеловал ее, встал и подошел к двери. Бросив еще один взгляд на дочь, он вышел и мягко прикрыл дверь. — По-моему, ей, действительно, лучше, — сказал Джейк поджидавшей его в коридоре мисс Флеминг. — Спокойной ночи, мисс Флеминг. Он спустился по лестнице подождать свою жену в библиотеке. — Зигги был достаточно любезен и подвез меня домой на своем «роллсе», — сказала Нелли двумя часами позже, расстегивая один из своих четырех браслетов, которые она надела для приема. Нелли стала проявлять необузданный аппетит к украшениям. — Конечно, было бы лучше, если бы это сделал мой муж, — сказала она. — Я беспокоился о Лауре, — ответил Джейк. — О, я знаю. Но это работа мисс Флеминг, и она прекрасно подготовлена для нее, — парировала Нелли. — Лаура не должна занимать так много места в твоей жизни, хотя бы потому что она слабоумная. — Ради Бога, у тебя что нет никакого сострадания? — возмутился Джейк. Она обернулась. — Конечно, у меня есть сострадание. Но это никому не помогает, — в том числе и Лауре — спрятать истину за пустой болтовней. — Но назвать ее «слабоумной» — это же жестоко! — Хорошо, она просто отстает в развитии. Так тебе приятнее? Дело в том, что она никогда не станет другой, и мы должны посмотреть правде в лицо и соответственно строить нашу жизнь. Для тебя было очень важно быть сегодня вечером у Зигги, и было невежливо и глупо сбегать оттуда только потому, что Лаура простудилась. Если не сказать ничего больше, это только напоминает всем и каждому, что наша дочь… — она поколебалась, — не совсем в порядке. Она начала расстегивать свое легкое голубое шифоновое платье с розовой, шелковой розой на талии. Джейк смотрел на обнаженную Нелли. Его физическое желание было все еще сильным, хотя за годы женитьбы он понял, что Нелли абсолютно холодна. Иногда он думал, любил ли он ее или просто очарован ее телом. — Так или иначе, — продолжала она, освобождаясь от платья, — я считаю, что шоу прошло превосходно. — Да, шоу прошло превосходно, и я горжусь тобой, Нелли. — Огромное спасибо, дорогой. Не надо говорить, что твоя партитура была великолепной — я просто повторяю то, что сегодня говорили весь вечер. Но я скажу тебе по-другому: музыка была восхитительна. По-моему, вальс — это лучшее, что ты когда-либо писал. Она зашла в гардеробную, чтобы поменять платье. — Я утомилась, — зевнула она, вернувшись в спальню в белой шелковой ночной рубашке. — И я выпила много шампанского. Надеюсь, утром у меня не будет головной боли. Она включила лампочку у своего туалетного столика и подошла к постели. Спальня была декорирована расписанными вручную панелями, которые она купила у одного торговца из Гонконга по сто долларов за панель. — Для тебя лежит кое-что под подушкой, — сказал Джейк. — Ну, я могла бы догадаться, — ответила она, доставая из-под подушки шкатулку фирмы «Картье». Она открыла ее. Внутри лежала бриллиантовая брошь в форме бабочки, с глазами из изумрудов и рубинами, соединенными платиновыми нитями. — О, дорогой, это превосходно! — воскликнула Нелли и наклонилась, чтобы поцеловать его. — Спасибо, дорогой. — Это за сегодняшний вечер. Там еще карточка. Она еще раз засунула руку под подушку и достала небольшой конверт. Открыв его, она достала карточку, на которой было написано: «Ты — самая прекрасная «звезда» на Бродвее. Я хочу еще одного ребенка. Люблю, Джейк». Она вздохнула, положила брошь и карточку на свой туалетный столик, выключила свет и легла на своей половине кровати спиной к мужу. — Ты прочитала, что написано на карточке? — спросил он, наблюдая за ее действиями. — Да, и у меня нет желания снова начинать этот занудный разговор. — Я не нахожу его занудным, — сказал он, почувствовав, как в нем закипает гнев. — Мы заключили договор, Джейк: один ребенок. Я выполнила его. У нас есть Лаура. И не моя вина в том, что она — неполноценная. — Черт тебя возьми! — заорал он, схватив ее за плечо и повернув к себе лицом. — Это несправедливо! У нас должен быть еще один шанс! — Отпусти меня! И не морочь мне голову ни с каким другим шансом — у тебя был свой шанс. — Я… хочу… еще одного… ребенка. В ярости он начал ее трясти, она пыталась оттолкнуть его. — Джейк, отпусти меня! Черт с тобой… — Ты увиливала от меня слишком долго. Сегодня ночью я не буду одевать презерватив… — И ты думаешь я позволю тебе заниматься со мной любовью после этого? — У тебя нет выбора! Он сорвал с нее ночную рубашку. — Джейк! — закричала она. Он спустил свои пижамные штаны. Затем, несмотря на ее крики, толкнул ее в постель и лег рядом. — Я предупреждаю, — причитала она, — если ты сделаешь это, я пойду к врачу. Я предупреждаю тебя, Джейк. Ты теряешь время. Он оттолкнул ее, слез с постели, одел на себя пижаму, сел в кресло у окна и заплакал. — О Боже, Нелли, — всхлипывал он, — неужели ты не можешь быть так же добра ко мне, как и я к тебе. — Ты добр ко мне? — закричала она, садясь на постель и включая свет. — Ты попытался изнасиловать меня в день моей премьеры! Это ты называешь «добр»? Он посмотрел на нее налитыми кровью глазами. — Я хочу иметь нормального ребенка. Я люблю Лауру до боли в сердце, но я хочу иметь нормального ребенка. — Тогда усынови его, — сказала она, встав с постели и разглядывая свои руки. — Ты, сволочь, Джейк — ты наставил мне синяков. Хотя, надеюсь, я смогу скрыть их гримом. И никогда, слышишь, никогда больше не смей делать мне больно, — сказала она холодно и направилась к двери. — Куда ты? — Я буду спать в другой комнате. Спать рядом с тобой — это чересчур для моих нервов. И она вышла из комнаты. ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ Если вообще существует универсальная истина, применимая ко всему человечеству, то ею могло бы стать умозаключение, что каждое общество за свою известную науке историю естественно порождало свою социальную иерархию. И ни в каком обществе эта иерархия не проявлялась так сильно, как в нью-йоркском начала века. Наибольшая сложность состояла в том, что существовало два высших общества. Одно из них представляли такие люди, как Фиппс Огден, Асторы, Вандербильты и им подобные. Это было общество неевреев, имевшее свои собственные правила и табу. Другим было общество, представленное евреями, «своими людьми» из Лоебсов, Шиффсов, Гугенхеймов, Вертхеймов, верных своим ритуалам и табу, значительная часть которых была зеркальным отражением правил нееврейского общества. В этот период, когда денежная аристократия Америки (а к 1916 году это уже, действительно, была аристократия, хотя и без титулов) достигла своей социальной вершины, два мира соприкасались очень часто. Появились уже смешанные браки. Многие представители высших слоев еврейского общества даже разделяли антисемитизм другой, нееврейской части. И хотя они посещали синагогу и покровительствовали еврейским приютам, таким, как «Больница на горе Синай» или «Община на Генри-стрит», а также Нью-Йоркской Ассоциации слепых, неписанным законом являлось положение — быть «евреем» как можно меньше. И, когда Мод говорила Марко, что главным критерием в Нью-Йорке являлась принадлежность к классу, а не к нации, она знала, о чем говорила. Поэтому, когда владелец крупных универсальных магазинов Саймон Вейлер сказал своей жене Ребекке, что он пригласил Джейка Рубина на следующий день на чай, эта внушительного вида и совершенно лишенная чувства юмора женщина, которую один остряк назвал «еврейской леди Брэкнелл», посмотрела так, будто вдруг обнаружила в своем салате огромного жирного таракана. — Это еще зачем? — спросила она, глядя через длинный стол на своего толстого бородатого мужа, у которого по всей стране были разбросаны двадцать шесть универмагов и который распоряжался капиталом в пятьдесят миллионов долларов. — Свободный заем, — ответил он, потягивая румынское «Конти». — Что за «свободный заем»? — Как тебе известно, президент Вильсон начал кампанию за переизбрание на платформе — Америка не должна вступать в войну. Однако, мои друзья из Государственного казначейства считают, что он темнит. Они полагают, что мы очень скоро вступим в войну… — Но, дорогой Саймон, — прервала его жена, — каким образом мы можем воевать с Германией? Мы же немцы. По-моему, это нелепо. — Нелепо или нет, — вздохнул невозмутимо муж, — а они считают, что очень скоро мы будем воевать, и они уже разрабатывают планы финансирования войны. Один из них предусматривает выпуск «Свободного займа», чтобы привлечь людей к вложению средств в правительственные мероприятия в невиданных ранее размерах. Они предложили мне поработать в Нью-Йоркском комитете. А одна из идей сводится к тому, чтобы музыкальные таланты Бродвея, привлекая публику своими шоу, вытряхивали денежки из их карманов. Я поговорил с мистером Рубиным, чтобы выяснить, не согласится ли он обсудить завтра этот вопрос со мной. Он показался мне очень приятным молодым человеком. — Но он из Нижнего Ист-Сайда, — возразила Ребекка, которая когда-то была красавицей, а теперь, в свои сорок восемь, превратилась в седовласый монумент. — Хм. Но сейчас он живет в Верхнем Ист-Сайде. И, между прочим, всего за три дома от нас. — Все равно. Он — ашкенази. — Ребекка, но и мы — ашкенази. — Мы — немцы. — У тебя туманное представление о еврейской истории, моя дорогая, — мягко возразил он. — Меня не интересует история, — выпалила она. — И, надеюсь, ты не рассчитываешь, что я буду лично принимать мистера Рубина? — Не только рассчитываю, я настаиваю на этом, Ребекка. У мистера Рубина есть то, что нужно стране — талант. И я намерен просить его вложить свой талант. Я рассчитываю, что ты окажешь ему самый теплый прием. — Бродвей! — презрительно произнесла она, вытирая рот салфеткой из дамасского полотна. — Вряд ли это тот вид развлечений, который должен привлекать нас — или, в данном случае, правительство. Почему бы тебе не подумать о постановке «Лоэнгрина»? Опять ее муж глубоко вздохнул. — Потому что, во-первых, Вагнер — немец, а Германия — наш враг, и во-вторых, публике надоела опера. — А ты когда-нибудь думал о том, что наш долг, может, и состоит в том, чтобы поднять выше вкусы нашей публики? — Если публика станет слишком разборчивой, — сказал Саймон Ребекке, — они просто не придут в мои магазины, и тогда мы не сможем себе позволить бывать в опере. Ребекка Вейлер фыркнула. — Это вовсе не забавно, Саймон, — сказала она. — И я считаю твое замечание глупым. Она позвонила в хрустальный колокольчик, чтобы слуги убрали со стола первое блюдо. Дом Вейлера, расположенный на углу Шестьдесят пятой улицы и Пятой авеню, был построен в 1897 году в стиле французского Ренессанса и являл собой грандиозное нагромождение труб, башенок, турелей и орнамента из каменных химер, окруженных изящно выглядевшей, но вполне прочной металлической оградой. На следующий день в пять часов, в темном костюме, котелке и пальто из верблюжьей шерсти, элегантный Джейк Рубин позвонил у двери дома Вейлера, с интересом разглядывая его архитектурные излишества. Дворецкий впустил его в холл, в центре которого находился мраморный фонтан, принял его пальто и шляпу и проводил его в гостиную. — Мистер Джейк Рубин, — громко объявил он. Первое, что бросилось в глаза Джейку, было золото. Будто декоратором был царь Мидас. Французская мебель была позолоченная, резные ножки столов были позолоченные, картины были в позолоченных рамах, шелковые драпировки — из золотой нити, два позолоченных канделябра, и даже свет осеннего солнца, проникавший из выходившего на Пятую авеню окна, был золотого цвета. Саймон Вейлер в двубортном, хорошего покроя костюме, скрывавшем его полноту, подошел к Джейку и пожал ему руку. — Рад вас видеть, мистер Рубин. Мне приятно, что вы пришли сегодня. — Это честь для меня, сэр, — ответил Джейк, заметив девушку в белом платье, сидевшую на диване рядом с могучей дамой в ожерелье из трех ниток крупного жемчуга, спускавшегося на ее пышную грудь. — Это моя жена, — сказал Саймон, подводя Джейка к женщине с чайным подносом. — Ребекка, это Джейк Рубин. Ребекка протянула руку, выдавив ледяную улыбку. — Мы с мужем видели несколько ваших музыкальных спектаклей, мистер Рубин, — сказала она. — Нам понравилась ваша музыка, хотя должна заметить, что диалоги не всегда были на уровне хорошего вкуса, как того хотелось бы. — Конечно, но я не пишу диалоги. — Я рада слышать это. А это — наша дочь Виолет. Она очень хотела познакомиться с вами. «Хотя не могу понять, почему, — подумала Ребекка. — Впрочем, он одевается лучше, чем я могла бы подумать. И достаточно красив для ашкенази». Имя Виолет было подобрано очень удачно: у нее были глаза бледно-фиолетового цвета, которые с каштановыми волосами производили потрясающее впечатление. Ей было лет девятнадцать, она была тоненькой и с красивой кожей. Улыбнувшись, она пожала Джейку руку. — Балет — моя самая большая страсть, мистер Рубин, — сказала она. — Но моя вторая страсть — это музыка. Я — ваша большая поклонница. — Спасибо, — сказал он. — Чаю, мистер Рубин? — спросила Ребекка. — Что ж… — он перевел глаза с дочери на мать, — пожалуй. — С лимоном или с молоком? — С тем и другим… то есть, я хотел сказать… с молоком, пожалуйста. Гостиная, пышная, как Букингемский дворец, и миссис Вейлер, надутая, как королева Виктория, навевали на Джейка уныние и заставляли чувствовать себя неловко. Когда она подала ему чашечку с блюдечком, у него задрожали руки так, что чашечка чуть было не упала, что привело его в еще более подавленное состояние. Но девушка — какое украшение! Неужели эта старая корова может быть ее матерью? Миссис Вейлер начала беседу. — Мой муж рассказал мне, мистер Рубин, что вы готовы предложить свой талант для нужд отечества, — начала она. — Если вы пишете партитуры для развлекательных программ, какой тип шоу вы хотели бы предложить? — Ну, я… я пока не думал еще об этом. Мистер Вейлер позвонил мне всего несколько дней назад. Думаю, это могло бы быть что-то типа ревю. — Ревю? Это, надо понимать, что-то типа экстравагантных постановок мистера Зигфельда? — Ну, может быть, не совсем… такое… — он помолчал, — … экстравагантное. Но, конечно, песенки и танцевальные номера. И комедийные скетчи. — Комедийные скетчи, — эхом повторила она. — Боюсь, то, что сейчас называют комедией, раньше именовали грязным юмором. По-моему, время эпиграмм ушло безвозвратно в прошлое. — Да, — выговорил Джейк, отчаянно пытаясь превратить все в шутку. — Кроме того, и Оскар Уайльд уже умер. Наступила гробовая тишина, в которой было только слышно позвякивание чашечки Джейка. — В этом доме мы не упоминаем имя этого человека, мистер Рубин, — отчетливо произнесла она, и Джейк подумал, почему он не умер на месте. На помощь пришел Саймон Вейлер. — Ребекка, — сказал он, — полагаю, мистеру Рубину виднее, что понравится публике. Он ведь работает в шоу-бизнесе. Он повернулся к Джейку. — Значит, вы думаете, что лучше всего будет сделать ревю. А не могли бы вы порекомендовать комедийных писателей с чуть менее скандальной репутацией, чем у мистера Уайльда? — Конечно. Морри Клейн, например, или Юрий Кадинский — он прекрасно пишет куплеты и тексты для «номеров с девочками», — сказал Джейк. — «Номера с девочками»? — прервала его миссис Вейлер, и ее губы задрожали от презрения. — Мой дорогой мистер Рубин, я хотела бы напомнить вам, что спонсором шоу будет правительство соединенных Штатов. Это подразумевает, что среди зрителей будут лица, занимающие высокое положение: дипломаты, сенаторы, может, даже сам президент! И «номера с девочками» будут в этом случае не совсем уместны. — Что, президент не любит девочек? — с невинным видом спросил Джейк. Он уже пресытился миссис Вейлер. — По-моему, разговор не об этом. Если там будут, как вы их называете «комедийные скетчи», то лучше бы их подобрать в духе сцен из Шеридана или «Комедии ошибок». Или даже Шекспира. Да, что-нибудь, например, из «Как Вам это понравится». Подумайте об этом. А что касается музыки, то, как покровитель Метрополитен-опера, я была бы очень разочарована, если бы вы не включили в шоу несколько отрывков из знаменитых опер. Я понимаю, что вы готовите зрелище для масс, но нельзя и игнорировать вкусы тех, кто оказывает правительству помощь субсидиями, тех, кого мы называем «Общество». Чашечка в руках Джейка больше не дрожала — он окаменел. — Думаю, — сказал он, вставая, — вы выбрали не того композитора. Он поставил чашечку с блюдцем на столик. — Было очень приятно познакомиться, — продолжал он. — Не буду больше отрывать у вас время. Всего доброго. — Постойте, минуточку, — остановил его Саймон. — Моя жена понимает это не совсем верно… — Извините, мистер Вейлер, но, мне кажется, вам лучше подобрать кого-нибудь, кто пишет классическую музыку. Могу познакомить вас с композитором Пучинни. Он мой друг. — Пучинни? Ваш друг? — переспросила миссис Вейлер. — Да, — улыбнулся Джейк. — Я познакомился с ним, когда он был в Нью-Йорке несколько лет назад. Ему так понравилась одна из моих песен, что он попросил меня оставить ему автограф на нотах. «Получите, леди», — злорадно подумал он, выходя из комнаты. Виолет встала с дивана. — Мама, — сказала она, — ты будто живешь в четырнадцатом веке. — Виолет! Я не позволю говорить с собой в таком тоне! — воскликнула она. — Не могу поверить, как бесцеремонно ты вела себя с ним. Я считаю своим долгом извиниться. И она вышла из комнаты. — Не за что извиняться. Тоже мне — Пучинни. Будто я поверю этим сказкам! Пучинни даже не говорит по-английски. Скатертью дорога, мистер. Рубин. Когда Виолет вышла в холл, дворецкий как раз открывал дверь. — Мистер Рубин, — произнесла она, торопливо подходя к нему. — Я… примите мои извинения за маму. Она не имела в виду и половины того, о чем говорила… — Правда? — Ну, может быть. Но так или иначе… — внезапно она почувствовала себя ужасно глупо. — Мне нравится ваша музыка, И всем она нравится, а мама, она такое наговорила, что мне хотелось закричать на нее… Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь смог сбросить ее с пьедестала. Джейк улыбнулся. — Готов записаться в добровольцы. Когда он ушел, она почувствовала, что его улыбка очаровала ее. Это была одна из обаятельнейших улыбок, которые она когда-либо встречала у мужчин. — Мистер Рубин! Она выбежала за ним, следом. Он обернулся: — Да? — Знаю, это прозвучит… я понимаю, вы, вероятно, ненавидите непрофессионалов в театре, но я занимаюсь балетом с мадемуазель Левицкой в Карнеги Холл, и наш класс дает представление завтра днем, и я… исполняю па-де-де из «Лебединого озера» и… — Она залилась краской. — Все, конечно, очень удивятся, если вы туда придете. А мне будет очень обидно, если вы откажетесь… но я, действительно, хорошо танцую. Ну, не так хорошо, но… — А Ваша мама там будет? — Да, но я могла бы занять вам место в другом конце зала. Все представление будет продолжаться не более часа. Я не думаю, что вам будет очень скучно. Нет, наверно, вам будет. Извините, мне не стоило приглашать вас. — А во сколько начало? — В пять. — Я приду, если вы обещаете пойти со мной потом чего-нибудь выпить? — Выпить? Вы имеете в виду коктейль? — Да. В «Плазе». «Женатый человек приглашает меня на коктейль, — подумала она. — С удовольствием, — ответила она. Затем она подумала о своей матери и сказала: — Но мама не должна знать. — Если вы приведете ее с собой — я уйду. — О, нет, я не буду приводить ее с собой. Вы уйдете от мадемуазель Левицкой один, а я встречусь с вами потом прямо в «Плазе». Я солгу маме… — Хорошо, — улыбнулся он. — До завтра. Он направился к дому. «Какой интересный мужчина», — думала, наблюдая за ним, Виолет. ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Джейк находился в тяжелом душевном состоянии и из-за ссоры с Нелли, и из-за болезни дочери. Встреча с милой Виолет Вейлер явилась для него глотком свежего воздуха, а то, что он произвел на девушку сильное впечатление, очень льстило его самолюбию. И, хотя он считал, что нет никакой перспективы развития их отношений, кроме чисто платонических, мысль о возможности соблазнить ее все-таки пришла ему в голову — в конце концов, он был не так уж намного старше ее. И ничто не заставит его отказаться от посещения концерта у мадемуазель Левицкой — даже если ему еще раз придется встретиться с миссис Вейлер. Мадемуазель Левицкая была женщиной, напоминавшей чирикающего воробушка, и, по ее словам, когда-то она была фавориткой Александра III. Ее студия располагалась на четвертом этаже Карнеги Холл. В совершенно пустой комнате с зеркальными стенами стояли огромный рояль и, конечно, станки для балетных упражнений. Для концерта через всю комнату был протянут занавес, и перед ним расставлены складные стулья, на которых сидели родители. Среди них были супруги Вейлеры. Но Джейк был избавлен от необходимости общаться с Ребеккой, потому что, увидев его, она с презрением отвернулась. «Слава Богу», — подумал Джейк и устроился сзади, изучая программу концерта. — Мадам и месье, — провозгласила мадемуазель Левицкая, выходя из-за занавеса. — Мы с гордостью представляем вам нашу маленькую программу наших талантливых маленьких учеников и учениц. Она села к роялю и начала играть фрагмент из «Лебединого озера». Поднялся занавес, и восемь девочек в пачках выскочили на импровизированную сцену. Все они были достаточно плотненькие, и, конечно, никогда бы не составили славу Большого, но родители, выполняя свой родительский долг, аплодировали. Затем на импровизированную сцену вышла Виолет и вдруг присутствующие замерли. Джейк выпрямился и весь напрягся. Он не был знатоком балета, чтобы определить насколько хорошо технически был исполнен танец, но любой бы сказал, что она танцевала очень грациозно, и романтическая душа Джейка откликнулась на волшебную музыку и совершенную красоту девушки. Ее движения были плавны и изящны. Все в ней отвечало идеалу женщины его мечты, все, что много лет тому назад он видел в Нелли. И все это, как показало время и опыт, оказалось чистой иллюзией. Когда па-де-де закончилось, он вскочил на ноги и закричал: — Браво! Браво! — и стал аплодировать так громко, что миссис Вейлер, поглядев на него, сказала своему мужу: — Как он вульгарно ведет себя! На самом деле, у этого мистера Рубина никакой культуры. И, кстати, что собственно он здесь делает? — Может, его заинтересовала наша Виолет? — сказал Саймон с озорной смешинкой в глазах. Вы были потрясающи, — сказал Джейк через сорок минут, когда Виолет присоединилась к нему в ресторане «Шампань Корт». Казалось, ей был приятен этот комплимент. Вы действительно так думаете? О, мистер Рубин, услышать это от вас… Я правда была хороша? Джим, мой партнер, безумно нервничал, да и я тоже, но мне казалось, что все получилось замечательно. А мама замучила меня: что там делали вы? — И что вы ей сказали? — Правду. Что я пригласила вас. Она была сердита и говорила: «Он развлекался, аплодируя». А я сказала: «Знаешь, мама, мистер Рубин — профессионал в шоу-бизнесе, и он узнает талант, когда видит его». Тогда она так разнервничалась от мысли, что я серьезно решу посвятить себя сцене, что прекратила разговор на эту тему. Они оба рассмеялись. — Что бы вы хотели выпить? — О, что-нибудь крепкое. Буду с вами предельно откровенной: я никогда раньше не встречалась с женатым мужчиной, поэтому, раз я скомпрометировала себя, я пойду до конца… А как вы думаете, что мне взять? — Вы любите шампанское? — Да. Пока он заказывал бутылку шампанского, она оглядывала толпу. — Надеюсь увидеть здесь кого-нибудь из знакомых, чтобы мама услышала об этом, но, к сожалению, ни души. Я сказала ей, что поеду к подруге, Оливии Гамильтон, и если она узнает, что на самом деле я была с вами, она сойдет с ума. Как это здорово, что вы пригласили меня, мистер Рубин. Это самое замечательное, что происходило со мной в жизни. — Вы дурачитесь. — Нет, правда. Мама караулит меня, как удав. — Вы хотите сказать, что у вас нет молодого человека? Она удивленно посмотрела на него, а он не смог отвести от нее глаз. — Я этого не говорила, — сказала она. — Я почти обручена. У него упало сердце, но он притворился, что ему это безразлично. — Да? С кем? — Его зовут Крейг Вертхейм. Я знакома с ним уже много лет: в Адирондаксе дом их семьи расположен рядом с нашим — и он очень мил. Он сейчас в Италии, работает водителем скорой помощи. Он пошел в армию добровольцем, что мне представляется очень мужественным поступком. Так или иначе, когда он вернется, мы официально обручимся, а потом поженимся. Но до тех пор я хочу испробовать все: я имею в виду коктейли и женатых мужчин. Подождите, вот я расскажу об этом Оливии. Она умрет от зависти. Официант принес шампанского и разлил по бокалам. — За «Лебединое озеро»! — сказал Джейк. — За Чайковского, второго моего любимого композитора. — А кто первый? — спросил Джейк, боясь услышать ее ответ. — Моцарт. — А! Они чокнулись. — Ваша жена такая красивая, — продолжала она. — Наверное, это замечательно, быть мужем «звезды». Она, наверно, получает кучу писем от поклонников? — О, да. — Вы, должно быть, необыкновенны в любви. Его пальцы крепко сжали стакан. — Да, надеюсь, что да. — Надеетесь. Вы что, не знаете? Он печально взглянул на нее. — Нет, я не знаю. Впервые она почувствовала его уязвимость, и ей стало как-то неловко. — Извините, я не имела в виду… Я не хотела совать нос… — Нет, я рад, что ты спросила. Он так пристально посмотрел на нее, что она занервничала, будто бы осознавая, что она вмешивается в мир взрослых, в котором еще ничего не понимает. — Я написал такую кучу любовных песен, — сказал он, — но самое смешное в том, что на самом деле я не знаю, что такое любовь. Я знаю, что такое потерять голову, потому что я потерял голову от своей жены. Но предполагается, что любовь должна длиться долго, так ведь? — Разумеется. Но, знаете, я никогда не думала об этом серьезно. — Впрочем и я тоже. Да, у меня получается рифмовать слова, но это и все, что я умею. Иногда мне кажется, что все мои мечты сконцентрировались в песнях. Или в иллюзиях. Она вздохнула. — Какая ужасная мысль, что любовь это всего лишь иллюзия, — сказала она. — О, да, я, возможно, во многом ошибаюсь. Но не надо считать меня выжатым, как лимон. Еще шампанского? Спасибо. Вы — не выжатый лимон. Мне кажется, вы чувствуете многие вещи гораздо глубже, чем другие люди. И это мне нравится. «И то, что вы такой привлекательный, — подумала она. — Такой привлекательный». Когда она вернулась домой, дворецкий сказал: — Мисс Виолет, ваша мать ожидает вас в библиотеке. Она подумала: Беда. Когда Виолет поднялась в библиотеку — это была единственная комната в доме, не отличавшаяся бьющей в глаза роскошью, — ее мать сидела на стуле с высокой спинкой эпохи Возрождения. — Где ты была, Виолет? — мягко спросила она. — Я уже говорила тебе — у Оливии, — сказала она, немного вызывающе. Ребекка Вейлер, может, и не была самой проницательной женщиной в Нью-Йорке, но она была серьезным противником. Виолет потребовалось собрать всю свою волю, чтобы противостоять ей. — Правда? — спросила ее мать. — Знаешь, Виолет, твой отец и я, мы отдали тебе всю нашу любовь. И ты платишь нам за это ложью. По удивительному совпадению, мать Оливии звонила мне полчаса назад. И, когда я ее спросила, ушла ли ты уже, она сказала, что тебя там не было. Теперь я хотела бы услышать правду, юная леди. Виолет села. — Правда состоит в том, что Джейк Рубин пригласил меня в отель «Плаза» на коктейль. Я знала, что ты никогда не отпустишь мне, я поэтому солгала. Грозное Вейлеровское молчание. — Понятно. Надеюсь, ты знаешь, что мистер Рубин женат? — сказала она. — Конечно. О, мама, ты не должна волноваться. Я знаю, что делаю, и это не приведет к концу света. Мне он нравится! Он интересный человек. Что такого страшного в том, что я приняла его приглашение на коктейль? — Он презренный маленький русский… — Он не презренный! Если бы ты только хоть немного узнала его, ты бы нашла, что он обаятелен и приятен, очень интеллигентен и глубок… — Глубокий? Человек, который пишет песенки для шоу? И какой же резервуар сократовской философии ты обнаружила в нем? Современная жизнь намного сложней, чем заставляют нас думать строчки любовных песенок. Виолет вздохнула. — Мама, ты невыносима. — Я просто пытаюсь понять, какую разумную причину ты нашла, чтобы компрометировать себя тем, что тебя видят на людях с этим вульгарным человеком? — Он не вульгарный. Он совсем не такой, он — новый… — По-моему, тяга к новшествам не является признаком благопристойного человека. И, по-моему, твое поведение вряд ли понравится Крейгу и его родным. В то время, как этот отважный юноша рискует своей жизнью там, в Италии, за дело, которое он считает благородным, ты распиваешь коктейли в «Плазе» с женатым человеком, который к тому же намного старше тебя. Что подумает Крейг, если узнает? А что подумают его родители? — Думаю, Крейг поймет и его родители тоже. Я не сделала ничего ужасного! Ее мать посмотрела на нее с подозрением. — Ужасного? Что ты имеешь в виду под словом «ужасного»? — спросила ее мать. Виолет пожала плечами. — Ну, я не знаю. Целоваться с ним, например… — Целоваться с ним? Я поражена, как такая мысль могла прийти тебе в голову? Этот человек с Бродвея! Он может быть заразен! Он не пытался поцеловать тебя? — Конечно, нет. Он вел себя, как джентльмен. — Тогда почему ты заговорила об этом? О, Виолет, ты ведешь себя так глупо, так эгоистично… — Ну, хорошо, хорошо, — сказала она. — Ты победила! Извини, я больше не буду этого делать. — Надеюсь, это означает, что никаких тайных встреч с мистером Рубиным больше не будет. — Нет. То есть, да. Я не буду больше встречаться с ним, — сказала она. — Тогда будем считать этот инцидент случайным. Есть люди нашего круга, моя дорогая, и есть все остальные. Крейг Вертхейм — нашего круга. А мистер Рубин — определенно нет. Можешь поцеловать меня, детка. У нас мясо по-веронски на ужин, тебе должно понравиться. — Я не голодна, — сказала она, вставая и направляясь к двери. — Виолет! — резко крикнула ее мать. — Я сказала, ты можешь меня поцеловать. Виолет молча посмотрела на нее и вышла из комнаты. ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ С годами снобизм Ребекки Вейлер должен был казаться просто смешным, однако Джейк Рубин воспринял его чрезвычайно серьезно. Он слишком хорошо был знаком с предубеждением против «русских», как одним словом называли и русских, и польских, и чешских евреев в стане уже основательно упрочившихся немецких евреев. Поэтому Джейк, бывший «русским», мог прекрасно понять, чем вызвана неприязнь к нему миссис Вейлер. Так что простейшего намека на малейший романтический интерес, возникший между ее любимой дочерью и Джейком Рубиным, было более чем достаточным, чтобы пустить в ход все, что имелось в ее распоряжении, и объявить ему войну. И уже на следующий день Джейк смог на себе почувствовать начало военных действий. Он еще не был уверен в том, есть ли у него романтический интерес к Виолет, но его определенно заинтересовала красивая девушка, поэтому он позвонил в дом Вейлеров, желая поговорить с ней. Но, когда дворецкий услышал его имя, он ответил ледяным голосом: — Мисс Виолет нет дома, мистер Рубин, и в дальнейшем она не станет отвечать на ваши звонки. И положил трубку. А раз уже начались открытые военные действия, Джейк готов был пустить в ход собственное орудие. Он решил начать атаковать с двух флангов: на одном фланге — Виолет, а на другом — ее мать. Ему было известно, что немецкие евреи не просто из гуманных соображений, а для того, чтобы отмыть и облагообразить сотни тысяч крайне бедных русских евреев, основали целый ряд филантропических организаций для помощи массе еврейских бедняков. Одна из таких организаций называлась «Амальгамейтед Хебрю Фонд», основными вкладчиками в которой были Вейлеры, и где миссис Вейлер была почетным председателем. Джейк послал в этот фонд чек на двадцать пять тысяч долларов. Как и немецкими евреями, им руководили смешанные чувства. Он был рад помочь облегчить страдания в нищете, из которой он сам выбрался не так давно. Но он также не сбрасывал со счетов тот факт, что приличный чек не сможет не произвести впечатление на Ребекку Вейлер. Затем он отправился в балетную студию мадемуазель Левицкой, где у Виолет, как она ему говорила, были ежедневные двухчасовые занятия, начинавшиеся в десять часов. Миссис Вейлер может даже выключить телефон, но не сможет помешать ему бывать в студии мадемуазель Левицкой. Когда он вошел, Виолет как раз заканчивала балетные упражнения у станка. Когда она увидела его, ее лицо сначала вспыхнуло, а затем выразило беспокойство. Он подождал в углу до окончания занятия. И она поспешила к нему. — Мама все узнала вчера вечером, — прошептала она. — Она устроила ужасную сцену. — Знаю, — прервал ее он. — Она сказала, что вы больше не должны видеться со мной… — Откуда вы знаете? — Догадался, — он улыбнулся. — Когда ваш дворецкий разговаривал со мной по телефону. Как насчет обеда? Она, казалось, была немного сконфужена. — Ну… мистер Рубин… — Пожалуйста, Джейк. — Хорошо, Джейк. Я не вижу особого смысла. Но, если я не послушаю ее, это сильно осложнит наши с ней отношения, если она обнаружит, а она обнаружит — мама всегда все обнаруживает. Мне с вами очень интересно, мне приятно с вами побеседовать, но я обещала маме, что больше не буду с вами встречаться, и я не вижу смысла, зачем нам это делать. — Я знаю один чудесный китайский ресторанчик в двух кварталах отсюда. Если бы вы согласились пообедать со мной, я бы постарался объяснить вам смысл. Она прикусила губу. — Вы ужасны, — сказала она, наконец. — Я буду внизу через двадцать минут. * * * — Как вы догадались, что мне нравится китайская кухня? — спросила она полчаса спустя после того, как они заказали два блюда из первой колонки и два — из второй. — Все, кто связан с шоу-бизнесом, любят китайскую кухню. — Но я не связана с шоу-бизнесом. — Вы занимаетесь балетом. — Это не шоу-бизнес. — Хорошо, — это — искусство. Но разве вам не нравится выступать? — Нравится. Очень. — Значит, вы — исполнитель. А это связывает вас с, шоу-бизнесом. И поэтому вам нравится китайская кухня. Вы говорили мне, что ваша мама боится, что вы захотите делать карьеру в балете. Вы думали об этом? На мой взгляд, у вас это получится, — сказал он. — О, я бы хотела. Лучше сказать, я мечтала об этом. Поэтому я и ушла из Вассара — чтобы заниматься больше здесь, в Нью-Йорке. Кроме того, мама считает, что два года колледжа — это вполне достаточно для «леди». Но у меня нет никаких иллюзий насчет карьеры в балете. И у американских балерин нет будущего, что же касается огласки, если я займусь балетом… Знаете, я и так слишком часто воюю с мамой, чтобы впутывать их с папой еще и в это. Поэтому я останусь только любителем. — Что вы имеете в виду под словом «огласка»? — Знаете, девушкам из общества не полагается заниматься такими вещами. Никто не будет воспринимать меня всерьез, — сказала она. — А общество — это так важно для вас? Казалось, ее удивил этот вопрос. — Не знаю. Не думаю, но я привыкла к этому и… знаете, это очень сложно — нарушить правила. Я уже нарушаю правила, обедая с вами в китайском ресторане, — она надулась и изобразила свою мать. — Китайские рестораны — это, дорогая, не comme il faut[28 - Как надо (фр.)]. Он улыбнулся. — У вас хорошо получается. — Должно быть: я слышала ее столько раз. Итак, я согласилась пообедать с вами, вы должны довести свою мысль до конца. — Какую? — В чем смысл обеда? — Смысл в том, чтобы лучше узнать вас. Вот и все. И я получаю удовольствие, когда нахожусь рядом с вами. Она как-то встревожилась. — Но почему со мной? — с любопытством спросила Виолет. — Вы — бродвейская знаменитость, о которой мечтает, наверно, каждая бродвейская девушка. Чем вас могла заинтересовать я? Я правда пыталась вести себя немного вольно, но честно говоря, я совсем другая. Джейк не мог не признать, что начал влюбляться в Виолет. — Позвольте мне объяснить это вам следующим образом. Если бы это было одно из моих шоу, то я сделал бы так: я бы заставил героя — то есть себя — петь песню о том, какая вы красивая, юная и неопытная. А хор бы подпевал, что в вас есть все то, чего нет в моей жене, и поэтому мне с вами так хорошо. Она вспыхнула. — Думаю, мне бы понравилась эта песня. Но… — Но, что? Он мог бы сказать, что она нервничает. — Я бы не хотела соперничать с вашей женой. Это нечестно по отношению к ней — или ко мне. Я хочу сказать, что… Она снова заколебалась. — Что? Она посмотрела ему в глаза. — Мне все больше и больше нравится видеть вас. Официант принес первые заказанные ими блюда. Джейк отчаянно соображал, как ответить. Он восхищался ее честностью так же, как презирал свои колебания. Однако, то, что она сама сказала ему о своем отношении, и он чувствовал, что это немного пугает ее, помогло ему преодолеть все сомнения. — Тогда, — начал он, — мы можем сделать простую вещь — не видеться больше друг с другом. Или мы можем сделать другую, более сложную вещь — влюбиться друг в друга. — Влюбиться? — проговорила она. — Но мне показалось, что вы больше не верите в любовь. — Когда я с вами — верю. Она улыбнулась — эти слова были ей приятны. — Но любовь… Вы и я… это невозможно. Ведь так? Вы женаты, я обручена… это должно быть невозможно, — сказала она. — Это возможно, но это может доставить нам много неприятностей, поэтому нам следует быть осторожными — и вам, и мне, прежде чем совершим что-то, о чем будем жалеть. Он полез в карман пиджака и достал визитную карточку. — Это мой телефон, — сказал он, протягивая ей карточку. — Вы подумаете о том, что вы хотите, и, если вы захотите увидеть меня снова, позвоните мне по этому номеру. Тогда все это останется между нами. Я бы не хотел впутывать вас во что-либо, что могло бы сломать вашу жизнь. Поверьте, я отношусь к вам с глубоким уважением. С другой стороны, моя жизнь уже сломана, и, если вы решитесь, вы могли бы изменить ее. Поэтому я буду ждать вашего звонка… Что бы вы не решили, Виолет, вы самая замечательная женщина, которую я когда-либо встречал в жизни. И даже, если мы не увидимся больше, я всегда буду вспоминать эти дни, как что-то необыкновенное и дорогое. Она взглянула на карточку, затем на него. «Он на самом деле думает это. О Боже, что я делаю. И что он имеет в виду, говоря, что это останется между нами и что он не хотел бы впутывать меня ни во что, что могло бы сломать мою жизнь. Если бы я только знала, что он имеет в виду. Может, он хочет сделать меня своей любовницей? Но я даже не знаю, что должна делать любовница». ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ В первую неделю июня 1916 года Марко взял своего сына, которому не исполнилось еще и пяти лет, названного в честь деда Ванессы Фрэнком, в Вашингтон, чтобы показать черноволосому красивому малышу столицу и повидать Фиппса. При обычных условиях Фиппс сейчас был бы на пути в Ньюпорт, потому что сенатор, выигравший свое четвертое переизбрание в 1912 году и разгромивший демократов, что привело профессора Вудро Вильсона в Белый дом, — совершенно не выносил летнюю жару в Вашингтоне. Однако, состояние общего напряжения в связи с войной в Европе помешало конгрессмену поехать домой. И хотя Фиппс не получил пост председателя комитета по иностранным делам, он все еще был ведущим спикером от своей партии по этому вопросу и возглавлял в сенате фракцию за вступление Америки в войну, поскольку был убежден, что Германия победит, если Америка не выступит на стороне союзников. Так что Фиппс был еще в Вашингтоне, и после того, как Марко показал сыну Белый дом и памятник Вашингтону, он повел его в Капитолий, где их проводили в кабинет Фиппса. У Фиппса был один из самых престижных в здании кабинетов, поэтому, когда Фрэнк вошел в комнату с высоченными потолками и огромной сверкающей хрустальной люстрой, водруженной в 1870 году, он просто разинул рот. — Вот и он! — воскликнул Фиппс, обходя свой огромный стол. Сенатор шел по пушистому ковру, чтобы обнять и поцеловать внука. — Гордость и счастье дедушки! Ну, как ты, маленький негодник? Фрэнк прижался к нему. — Хорошо, дедушка. Слушай, у тебя такой большой кабинет. Ты, наверное, очень важный человек. — Конечно, — рассмеялся Фиппс. — Никто в этом городе не делает и шагу, чтобы не посоветоваться сначала со мной. — Эта люстра очень смешная. — Эту люстру повесили сюда сорок лет назад, и мне говорили, что те, кто обслуживают здание, дважды убеждали конгресс убрать ее. Марко, а ты как? Рад тебя видеть. Они пожали друг другу руки. Затем Фрэнка забрал один из помощников Фиппса, чтобы показать ему здание. Марко в двубортном белом льняном костюме сел в кресло. — Ванесса просила передать вам привет, — сказал он. — Спасибо, — ответил Фиппс, возвращаясь на свое место. — Когда она собирается приехать в Ньюпорт? — Через пару недель. Она работает сейчас над новой скульптурой, и все это в обстановке полной секретности. Фиппс зажег трубку. — Она не бросила пить? — спокойно спросил он. — Ну, она перестала пить за обедом. Это уже кое-что, — ответил Марко. Фиппс наклонился к нему. — Что с ней не так, Марко? То она увлекалась какими-то теориями, теперь это пьянство… Я ее не понимаю. У нее замечательный сын, прекрасный муж — у нее в жизни есть все, что она может пожелать, а ей, похоже, не доставляет удовольствия ничего, кроме как запираться в своей мастерской и работать над этими чертовыми скульпторами. Похоже, она избегает меня, чего я не совсем понимаю. Знаю, она не согласна с моими политическими взглядами, но так или иначе, я ее отец. Странная вещь: я нахожу общий язык с тобой, но я не нахожу общего языка со своей дочерью. Я просто не понимаю ее. — Частично это моя вина, — сказал Марко. — Последние четыре года я провел в Колумбийском университете, и не мог видеться с ней так часто, как хотелось бы. И у меня не было никаких собственных доходов, так что я полностью зависел от Ванессы и от вас. Эта запутанная ситуация, видимо, угнетала ее. Но теперь, когда я закончил университет, я могу, наконец, стать хозяином в собственном доме. Это было одной из причин, по которой я приехал в Вашингтон. — Что ты имеешь в виду? — Я хотел бы заняться политикой. Фиппс. казалось, был удивлен. — Политикой? Ты? — А почему бы и нет? — Но ты ничего не знаешь о политике. — Узнаю. Вы могли бы обучить меня, — он встал. — Я хотел бы выставить свею кандидатуру на следующих выборах против Билла Райана, в округе Силк Стокинг. Я хочу быть первым иммигрантом, которого выберут в Конгресс. — Но Райана трудно победить. Его поддерживает ирландская община, а у них повсюду есть связи. — Но, — прервал его Марко, облокотившись на его стол, — он не говорит по-итальянски. А я говорю. В округе полно итальянцев, которые почти не говорят по-английски, но кто живет здесь уже достаточно долго, может получить право голоса. И я один из миллиона — нет, десяти миллионов — иммигрантов, кто, благодаря вам, получил образование, может говорить по-английски так же, как и вы, и кто способен вести борьбу за место в Конгрессе. Райан не представляет этих людей — он их эксплуатирует. А я могу сказать им на их родном языке, что один из подобных им будет представлять их интересы в Конгрессе, и, думаю, они проголосуют за меня. Фиппс с улыбкой на лице развалился в своем кресле. Он не любил ничего больше, чем хорошую политическую борьбу. — Мне нравится это, — сказал он. — И, по-моему, мне это очень нравится. Мне никогда не приходило это в голову, но ты прав. Иммигрант в Конгрессе! А почему бы и нет? Может, уже пришло время. Он быстро встал со стула. — И, клянусь Богом, ты побьешь этого идиота Райана. Да, сэр, мне нравится это. Он обошел вокруг стола и сильно потряс руку Марко. — Я буду поддерживать тебя на всем пути, на все сто. В нашей семье будет два конгрессмена! Отлично. Теперь я должен представить тебя Джерри Фостеру. Он тот человек, за троном, кто влияет на отбор кандидатов. Когда они выходили, Марко окинул кабинет взглядом. «Этот кабинет будет когда-нибудь моим», — подумал он. * * * Артиллерийские залпы освещали ночное небо, и, хотя они раздавались далеко от Парижа, они производили угнетающее впечатление. Флора Митчум Хайнес стояла у широкого окна своей квартиры на левом берегу Сены, наблюдая за происходящим, как и тысячи французов в городе. Открылась дверь, и в единственную комнату их, расположенной на третьем этаже квартиры, ворвался Роско. — Малышка, я получил его, — крикнул он. — Я получил его. Она обернулась: — Рио…? — Рио де Жанейро. Десять недель в отеле «Копакабана Палас». Джаз «Комбо» Роско Хайнеса с несравненной всемирно известной певицей, сексуальной Флорой Митчум! Знаешь, это прогремит там, как динамит! Он подхватил ее и, целуя, закружил по комнате. — Сколько? — спросила она. — Тысячу в неделю для оркестра и три тысячи — для тебя. И я слышал, что сам Рио — дешевый город. Малышка, мы заработаем там много денег. И мы скоро уедем от этой войны. Черт бы ее побрал! Он поставил ее на пол и подошел к бюро. — За это стоит выпить, — сказал он, открывая ящик и доставая бутылку виски. — Рио, говорят, великолепный. Прекрасные пляжи, самый большой залив в мире… Знаешь, там все наоборот: летом зима и так далее… — Достаточно. Роско. Он наполнил стакан. — Что? — Я сказала, этого достаточно. — Черт возьми, детка, мы же празднуем. — Роско, дорогой, отлей из своего стакана половину в другой и передай его мне. И поставь бутылку обратно в ящик. — Дерьмо. Но, так или иначе, он повиновался и передал ей второй стакан. — За нее! — воскликнул он. Они чокнулись и выпили. — Мы все еще бежим куда-то, — сказала, глядя на него, Флора. — Когда это кончится? — Ты говоришь о Рио — «бежим»? Ты спятила. — Да, бежим. О, Роско, ты все сделал прекрасно. Ты создал лучший джаз в Париже, и мы заработали кучу денег. Я не жалуюсь на это. Но пока ты не будешь готов вернуться в Нью-Йорк, ты будешь все время бежать. Он швырнул стакан на пол, разбив его на кусочки. — Черт тебя возьми! — заорал он. Затем он схватил ее и ударил так сильно, что она упала на постель. — Шлюха! — орал он, продолжая наносить ей удары. — Черная шлюха! Я когда-нибудь заставлю тебя замолчать? Она ударила его в пах. Он вскрикнул и, корчась от боли, откатился назад. — Ты заставишь меня замолчать, когда скажешь: «Флора, я черный человек, и я горжусь этим. И я больше не боюсь вернуться домой». — У меня нет дома, — стонал он, — для Роско нет дома… — И перестань кормить меня этими идиотскими глупостями! — закричала она. — Сейчас мы едем в Рио и мы проведем десять недель в отеле «Копа Палас», и мы будем откладывать деньги. А затем мы вернемся в Нью-Йорк. Понятно? В Нью-Йорк. Домой! Если Берт Уильмс стал «звездой» в «Ревю Зигфельда», то там есть место и для нас. Потрясение Джорджи О'Доннелл от предательства, как назвала это тетушка Кетлин, Марко было даже сильнее, чем потрясение от слепоты в результате заражения трахомой. Джорджи научилась жить, не видя солнца, а вот для того, чтобы научиться жить без Марко, понадобились годы. Сначала известие о том, что Марко женится на Ванессе Огден, привело ее в отчаяние, затем разбудило ненависть, затем снова отчаяние с примесью горечи. Для всей семьи, и в особенности для Кейзи О'Доннелла, предательство Марко было скорее изменой. А, учитывая тот факт, что именно Бриджит и Джорджи помогли сбежать ему с Эллис Айленда (Кейзи при этом почему-то забывал, что именно он хотел организовать его депортацию), Марко превратился в олицетворение зла, и его имя в разговорах не упоминалось вовсе. Однако, в человеческом сердце могут совмещаться столь противоположные чувства! И именно порочность Марко, вопреки всему, делала его более желанным для Джорджи. Она убеждала себя тысячу раз, что ему больше нет места в ее жизни и никогда не будет, и что надо избавиться от этого раз и навсегда. Однако, воспоминания о счастливых днях с ним расцветали в ее душе, как экзотический запретный цветок. И, чем больше старалась она изгнать его из своей памяти, тем настойчивей проникал он в ее сны. Она была страстной и очень сексуальной натурой, но сейчас она старалась загнать свои чувства внутрь и заставить себя поверить, что она больше не желает иметь ничего общего с мужчинами. Она обрекла себя на то, чтобы ее считали слепой, помогающей всем тетушкой, про которую с годами в семье будут говорить, что однажды она пережила трагически окончившийся роман. Она смирились с тем, что ей в этой жизни уготована роль жертвы, и сказала себе, что должна сделать максимум добра из того, что ей осталось. Ею дядю никак нельзя было заподозрить в сентиментальности, но тем не менее несчастья своей племянницы он принял очень близко к сердцу, а будучи человеком практичным, он приложил все силы к тому, чтобы найти ей работу, которая бы заполнила образовавшуюся в ее жизни пустоту. Воспользовавшись своими политическими связями, он нашел для нее работу по выдаче книг в библиотеке для слепых на Бликер-стрит в Гринвич Виллидж. Бриджит несколько раз провожала Джорджи до библиотеки и обратно до дома Траверсов на Гроуз-стрит, где, было решено, Джорджи будет жить всю неделю, а на выходные приезжать к дяде и тете в их новый дом в Ирвингтоне. Джорджи быстро запомнила путь от Гроуз до Бликерстрит, который занимал всего три квартала, так что чувствовала себя вполне уверенно, преодолевая это короткое расстояние без посторонней помощи. Работа ей нравилась, и она могла немного заработать, что давало ощущение некоторой независимости. Она с удовольствием поселилась у сестры и Карла, где она могла до некоторой степени удовлетворить свои материнские инстинкты, играя с маленькими племянницами и племянником. Годы потекли спокойно, и со временем раны, оставленные Марко, стали медленно затягиваться. Она читала о возвышенной любви в романах по методу Брейля, за которыми проводила время в библиотеке. Но романы не захватывали ее так, как приключения «Алой Маски», и она все еще помнила горячие поцелуи Марко в заднем ряду синематографа. Чрезмерное увлечение крупными затратами, всегда являвшееся отличительной чертой Гилден Эйдж, достигло своего апогея в маленьком курортном местечке Ньюпорта под названием Роуд Айленд, где в последнем десятилетии девятнадцатого века были вложены огромные миллионы в гигантские мраморные и каменные «коттеджи». За право называться первым хозяином на побережье боролись между собой Вандербильт, Белмонт, у которых лошади спали на льняных простынях, Ремброук Джонс, которая на собственные обеды для одной персоны потратила за сезон риса на тысячи долларов… Вряд ли Фиппса Огдена можно было причислить к беднякам с его яхтами и мультимиллионным Гарден Кортом, но, к его чести, надо сказать, Фиппс как-то удержался в стороне от вопиющей вульгарности нью-портских излишеств. И, хотя ему неприятно было признать это, радикальные нападки Ванессы на него не остались без внимания и его рейтинг в Сенате стал на несколько дюймов левее. Или, как смеялся один из демократов, «левее Рутефорда Хайеса». Проводя каждый год все больше времени в Вашингтоне, он был лучше, чем его друзья-миллионеры осведомлен о происходящем вокруг. Его аристократический образ жизни оставался неизменным, и в такого рода гонках за излишествами он не участвовал. В последнюю неделю июня Фиппс, наконец, смог вырваться из Вашингтона, путешествуя в собственном вагоне через Нью-Йорк, где он подхватил Марко, чтобы присоединиться к Мод, Ванессе и Фрэнку и Ньюпорте. Фиппс, который ничего плохого не видел в протекции родне, с легкостью организовал выдвижение в кандидаты своего зятя, и не только благодаря своей власти в партии, но и потому, что никто другой не горел желанием померяться силами с прочно сидевшим Биллом Райаном. И теперь у Фиппса и Марко была возможность обсудить кампанию. Фиппс настойчиво рекомендовал Марко напять в качестве своего представителя по ведению дел во время кампании нью-йоркского репортера по имени Джин Файрчайлд. — Он работал в «Уорлд» многие годы, он знает всех репортеров по этим делам, и у него с ними хорошие отношения, так что он сможет обеспечить тебе хорошую прессу. Что еще более важно, он знает нью-йоркских политиков, как свои пять пальцев. А это может помочь. Правда, он очень много пьет, но, черт возьми, большинство репортеров пьет. Думаю, он тебе понравится. Я договорюсь о встрече? — Хорошо. — Ты, конечно, знаешь, что за Биллом Райаном стоит твой старый друг Кейзи О'Доннелл? Кейзи в настоящее время управляет ирландской общиной, и, когда Кейзи скажет ему переиграть, Райан сделает все так, как хочет Кейзи, а поскольку Кейзи однажды уже пытался тебя депортировать, мне кажется, будет естественным предположить, что он опять будет вести грязную игру. И лучше быть к этому готовым. — Понимаю, — сказал Марко, глядя в окно вагона и думая о Джорджи. Он часто думал о племяннице Кейзи О'Доннелла и каждый раз с сознанием собственной вины. Он знал, насколько оскорбил ее. Джорджи стала жертвой, ступенькой к безопасности в мире власти и денег Фиппса Огдена. Теперь в этом мире он чувствовал себя в безопасности, и никто и никогда не посмеет депортировать его вновь. Но в браке он был так несчастлив, что часто думал, не стал ли тоже жертвой. И одной из тайных причин, заставивших его вступить в предвыборную борьбу, была мысль о том, что может быть, одолев Кейзи О'Доннелла, он сможет вновь встретиться с Джорджи. Возможно, это была глупая идея. Что собственно он сможет сказать ей? «Прости меня…» Она должна ненавидеть его всей душой. Он даже не был уверен, что у него хватит смелости поговорить с ней, если вдруг дойдет до этого. Но мысль об этом прочно засела у него в мозгу. В половине четвертого они прибыли в Ньюпорт, а около четверти пятого Марко с сыном отошли от белого причала Фиппса на маленькой парусной шлюпке. Был жаркий солнечный безветренный день, тем не менее Фрэнк изо всех сил старался поставить парус так, чтобы он набрал ветер. Какая-то ирония была во всем том, что Марко, сын калабрийского крестьянина, полюбил яхты, водный спорт — спорт богатых. Но Марко полюбил и многие другие вещи из мира богатых. И прошлым летом он передавал сыну полученные им знания по управлению парусом. А небольшая шлюпка подходила для этого наилучшим образом. — Нам не удастся отплыть, папочка, — сказал Фрэнк после пяти минут бесцельного покачивая на волнах. — Я справлюсь, — сказал Марко, стараясь поставить лодку парусом против ветра. Солнце обжигало его плечи, успевшие уже загореть, а лицо было еще темнее, чем плечи. Очень своеобразно, но Марко внес вклад в историю общества Ньюпорта. Когда во время медового месяца он впервые появился в Ньюпорте, такой красивый и загорелый, то тем самым способствовал популяризации загара. И теперь бледные лица совершенно исчезли. Даже женщины сложили свои зонтики и загорали на пляже, отвергая традиции — ведь леди всегда должна выглядеть бледной. Уже на второй год Мировой войны (и на четвертый после принятия поправки к конституции о праве голоса для женщин) началось медленное, пока еще подспудное, движение в отношениях между полами в сторону их сближения. Однако, силы, выступавшие за консервативные устои, еще оставались, и ярким их представителем была миссис Вейлер. Но во многих космополитических кругах женщины держали себя и выглядели уже более раскованно. Так, купальники, похожие на платья, уступили место цельным купальным костюмам. Фигуры с тонкой талией и пышными бедрами, которыми так восхищались десятилетие назад, отступили перед более легкими и изящными, Идеал Викторианской Женщины был высмеян Новой Женщиной с теннисных кортов — независимой, спортивной, интеллектуально развитой и все более сексуально активной. И, хотя прежние запреты были все еще в силе, трещина становилась все очевиднее. Приемлемым становился развод. Если мужчина мог иметь любовницу и уходить к ней, то и некоторые женщины стали заводить себе любовников. И чем больше стиралась разница между полами, тем заметнее захватывал богатых и не очень богатых мужчин гомосексуализм. Среди людей стали вестись разговоры о Фрейде. Многие смеялись над его теорией и называли его помешанным, но при этом люди начали разбираться в вопросах секса и пересматривать викторианскую концепцию греха. Среди родовых мук новой морали можно было ощутить и нарождение новой концепции классового самосознания, поскольку новые силы двадцатого века наложили отпечаток не только на вопросы секса, но и на классовую теорию. Немногие испытали это на себе больше, чем Марко при его стремительном подъеме из самых низов в самые верха общества. После его женитьбы на Ванессе первоначальная реакция богатых друзей Фиппса была именно такой, как он и предполагал. Они перешептывались, что Ванесса «купила» его за его способности сделать ее счастливой в постели. В сплетнях, которые о нем распространялись, редко отсутствовали такие слова, как «итальяшка», «чужак», «иммигрант» или «мужик», «деревенщина». Его попытка получить образование в школе, а затем в Колумбийском университете не вызвала ничего, кроме едких насмешек. «Кем это он собирается быть? — спрашивал какой-нибудь хлыщ. — Может, джентльменом?» Избитая, ходившая по кругу шутка была о том, что на его старом школьном галстуке был изображен Эллис Айленд. Марко в тяжелые времена своей жизни оказывался среди отверженных и получал различные прозвища, но он не обращал внимания на тех, кто так говорил или думал. И со временем под давлением богатства положение вещей стало меняться. И бывший по началу объектом грубых шуток Марко постепенно превратился в объект пристального внимания. Естественно, благодаря его неотразимой внешности, все началось с женщин. В то время, как молодые мужчины Ньюпорта становились все более апатичными и изнеженными, жизненная приземленность Марко, которая так привлекла Мод, все больше говорила в его пользу. Его легкий итальянский акцент выглядел уже не смешным, а сексуальным, и где бы в Ньюпорте он не появлялся, женские глаза жадно преследовали его. Хозяйки домов, которые прежде приглашали его с Ванессой только потому, что он был зятем Фиппса Огдена, теперь соперничали друг с другом, чтобы заполучить его. А так как поведение Ванессы становилось все более нестерпимым, они уже предпочитали, чтобы Марко приходил один. К удивлению самого Марко, к 1916 году он обнаружил, что стал почти модным. — А вот и ветерок, — сказал он Фрэнку, услышав, как захлопал парус. — Здорово, — Фрэнк на какое-то время сосредоточился на управлении шлюпкой, а затем спросил: — Вы с мамочкой уходите сегодня вечером на этот большой прием? Тот, что будет в Ренфрю Холл? — Верно. — А мамочка опять будет смешная, когда придет домой? — спросил он. — Фрэнк, нельзя так говорить о своей маме. — Почему? Она же такая чудная по вечерам. А потом вы оба начинаете ссориться… Мне хочется, чтобы вы не ссорились. Мне страшно. Марко обнял сына и прижал его к себе. Он обожал Фрэнка и не мог спокойно выносить, когда что-то ранило его ребенка. — Я тоже хотел бы, чтобы мы не ссорились, — сказал он. — Но ты не пугайся. Мы не хотим ничего плохого, когда ссоримся. «Как в аду», — подумал Марко. — А тогда зачем вы ссоритесь? Марко вздохнул. — Это очень трудно объяснить. Смотри, буй! Давай обойдем. Фрэнк направил нос шлюпки к причалу. Миллисет Ренфрю, герцогиня Дорсет, была дочерью Харли Ренфрю, магната сталелитейной промышленности. В 1904 году, когда стремление американцев к бракам с титулованными особами достигло своего пика, Милли Ренфрю, следуя примеру своих «сестер» Консуэлло Вандербильт, вышедшей замуж за герцога Мальборо, и Мэй Гоэлет, вышедшей замуж за герцога Росвирга, вышла замуж за Яна Фитсалано Маурика Саксвилл-Хайда, Пятого герцога Дорсета. Герцогу было двадцать шесть, внешне он был достаточно привлекателен, но глуп и порочен. После свадьбы его тесть выделил ему дом в сорок тысяч в акциях «Ренфрю Стил» и четыре миллиона долларов. Герцог и герцогиня вернулись в Англию, где через два года герцог сбежал с танцовщицей Фламенко в Испанию. А поскольку Милли не выносила своего титулованного мужа, то его бегство было воспринято ею скорее как облегчение, чем как трагедия. Милли Дорсет часто стала бывать в Европе. И в этот июльский вечер она устраивала бал во дворце своего отца в Ренфрю Холле в Ньюпорте. Милли не была красавицей, но у нее был свой стиль. А благодаря своему веселому и общительному характеру она очень подружилась с Мод Огден и не скрывала своего обожания по отношению к Марко, поэтому, когда прибыло семейство Огденов, Милли радостно приветствовала их. — Дорогая, мне очень нравится твое платье! — воскликнула она, целуя Мод. Опытный взгляд Мод сразу определил цену платья Милли. — Да, я купила его в Париже перед войной, и теперь оно отдает нафталином. Но что поделаешь? Эта проклятая война… Фиппс, дорогой, ты всегда выглядишь великолепно! А где этот Аполлон, твой зять? Ах, вот он. Марко, каждый раз, когда я смотрю на тебя, мне хочется стать на пятнадцать лет моложе и в двадцать раз лучше выглядеть. Я настаиваю — один танец мой! О, привет, Ванесса. Когда она подошла к Ванессе, улыбка несколько увяла и энтузиазм сник. Герцогиня Дорсет, как и все остальные в Ньюпорте, полагала, что безразличие Ванессы к одежде в таком курортном месте, где все относились к этому с повышенным интересом, было просто вызовом. А платье, в котором появилась Ванесса в этот вечер, грешило еще и тем, что принадлежало к прошлогоднему сезону. Кроме того, всем были известны радикальные взгляды Ванессы, обожавшей критиковать свой собственный класс, а критику никто, особенно богатые, не любит — а потому популярность Ванессы была подобна популярности кусающей осы. Гости медленно двигались в двух направлениях. Когда Марко с Ванессой проходили через мраморный холл, Ванесса пробормотала: — Боже, терпеть не могу эту женщину. — И что? Не показывай этого. Она смерила его презрительным взглядом. — Ты, надо полагать, считаешь ее замечательной потому, что она герцогиня и богата. — Мне нравится, что она веселая и любит танцевать. И я бы хотел, чтобы ты сегодня последила за собой. — Как это понимать? — А так: не напивайся! Теперь ты не только просто моя жена — ты жена кандидата в Конгресс Соединенных Штатов. — Ну и насмешил! А если тебя изберут, ты будешь пробивать законы в пользу бедных и убогих? В пользу иммигрантов, от которых ты постарался отколоться как можно скорее? Едва ли. Тебе надо баллотироваться здесь, в Ньюпорте. Они тебя быстренько выберут. Милли Дорсет проведет кампанию в твою поддержку: «Голосуйте за Марко Санторелли, который не только женился на богатой, но и нам всем лижет задницы». Они дошли до бальной залы розового мрамора, где оркестр играл танго. Между четырьмя французскими дверями стояли корзины с белыми гладиолусами. Двери выходили на широкую террасу, а за ней находился знаменитый фонтан «Нептун» с тридцатифутовой струей серебристой воды. В саду повсюду были развешаны японские фонарики. Изысканно одетая публика танцевала, переходя из зала на террасу. Марко все это просто пьянило, и, выбросив из головы слова Ванессы, он поискал глазами Селию Бартлейт, разведенную красавицу, с которой у него был роман. — Потанцуем танго? — спросил он Ванессу. — Или ты желаешь забраться на какой-нибудь ящик и произнести речь? — Я ненавижу танго. Он посмотрел на нее. — Ты ненавидишь все, — сказал он. — Почему бы для разнообразия тебе не попробовать что-нибудь полюбить? — А что тут любить? И она пошла от него в сторону. — Куда ты пошла? — В бар. — Ван, будь осторожна… — Заткнись. Она прошла мимо стоявших дам в плюмажах и тиарах, неумолкаемо сплетничавших о всех, кого они видели. Белый бар был расположен среди пальм. Марко какое-то время наблюдал за ней, ловя себя на мысли, что хотел бы убить ее, а затем увидел входившую в зал Селию Бартлейт. В Селии было все, чего недоставало Ванессе: элегантность, женственность и немного глупости. Ванесса превратила свой брак в непрекращающуюся войну, а Селия пригрела своего красивого итальянского любовника. Ванесса изгнала Марко из своей спальни, а Селия с большим удовольствием впустила его в свою. Марко подошел к ней. — Потанцуем, — предложил он, положив руку ей на талию и введя ее в круг танцующих. — Ты чем-то расстроен? — сказала Селия, на которой было сногсшибательное серебряное платье. — Ванесса опять что-то натворила? — Ванесса, — сказал Марко, — это непрекращающаяся боль в… — В заднице, — выпалила она. — В заднице, — согласился Марко. И они пошли танцевать дальше. — Вам следует поговорить с Ванессой о ее туалетах, — сказала герцогиня Дорсет, когда Марко часом позже танцевал с ней вальс. — Вы одеты так дорого и элегантно, но Ванесса — это какой-то кошмар. — Она мало обращает внимания на одежду. — Вы становитесь заметным человеком, и ваша жена должна одеваться соответственно, должна. Я собираюсь поговорить с Мод — у нее такой изысканный вкус. Может, вы оба, сумели бы как-то переубедить Ванессу… Ее слова прервал крик из бара. — Что там?.. Они перестали танцевать. Еще крик. Оркестр умолк, танцующие остановились, по зале пополз шепот. Марко рванул через толпу, Милли Дорсет — за ним. Он вбежал в бар и увидел, как его жена поливала из бутылки шампанского двух пьяненьких юных дебютантов. Ванесса заливалась от хохота. — Черт с тобой, — пробормотал Марко, поспешив к ней и схватив ее за руку. — Дай мне бутылку! Он вырвал у нее из рук бутылку и передал ее одному из стоявших рядом барменов. Ванесса, повернувшись к столпившимся в дверях гостям, крикнула: — Merde! Vous etes tous merde![29 - Дерьмо! Вы все — дерьмо! (фр.)] Послышались вызванные шоком возгласы, поскольку все присутствующие достаточно хорошо знали французский, чтобы понять. Марко не знал французского, но итальянское «MERDA» было похоже, чтобы он понял смысл ее слов. Одной рукой он схватил Ванессу, а другой заткнул ей рот. И тут она так сильно укусила его за руку, что он отдернул руку, на которой показалась кровь. Ванесса пошла в атаку второй раз, крича: — Newport c'est de la merde! Les riches sont de la merde! Et mon mari, c'est la plus grande merde du monde![30 - Ньюпорт — дерьмо! Богатые — дерьмо! А мой муж — самое большое дерьмо в мире! (фр.)] Ее муж, которого она только что назвала «самым большим дерьмом в мире», больше не мог терпеть. Он подошел к Ванессе и влепил ей пощечину. Она упала на четвереньки. Окружающие вздохнули и захлопали. Марко отвел ее в свою машину, положил на заднее сидение и отвез на Стоун Брук Фарм, где поднял ее наверх и положил в постель. Когда он спустился вниз, Фиппс с Мод только входили в дом. — Ну, — сказала Мод, — по крайней мере, Ванесса больше не будет утруждать себя столь ненавистными ей приемами в Ньюпорте. Она не получит больше ни одного приглашения. — По-моему, в Коннектикуте есть клиника, где могли бы заняться ее лечением? — спросил Марко. — Да, — ответил Фиппс. — В Сильвер Лейк, недалеко от Дарьена. Один мой кузен был одним из первых ее пациентов. И ему помогли там. С тех пор он не берет в рот ни капли. — Я хочу позвонить им завтра утром. Мне кажется, Ван нужна медицинская помощь. Когда Ванесса проснулась на следующее утро, у нее началось сильнейшее похмелье, а ее опухшая челюсть была сине-лилового цвета. Со стонами она уселась на постели. — Дать таблетку? — спросил Марко, стоя в изголовье ее постели. Она посмотрела на него туманным взором. — В чем дело? — Тебе это знать не обязательно. Дать таблетку? — Да. Он вышел в ванную комнату, достал из ящика таблетки и принес ей. Она выпила и снова упала на подушки. Марко сел рядом. — Почему ты всегда оскорбляешь меня? — спросил он. — Ты что, меня ненавидишь? Она, отвернувшись от него, уставилась в окно. Стояло ясное солнечное утро. — Не знаю, — тяжело проговорила она. — Что я делала вчера вечером? — Ты вела себя, как последняя идиотка. И мне пришлось стукнуть тебя, чтобы заставить тебя замолчать. — Поэтому у меня так болит скула? — Да. Если я провалюсь, как политик, то сделаю карьеру в боксе, — он помолчал. — Нам надо что-то делать с этим, Ван. Она повернулась к нему. — Делать с чем? Ты не любишь меня. Думаешь, я такая уж идиотка? Почему ты не признаешь, что женился на мне из-за денег? — Хорошо, я признаюсь: я женился на тебе из-за денег. А за что еще можно на тебе жениться? Ты — надутая, испорченная, злая, ты не любишь заниматься любовью… — он помолчал. — Хочешь получить развод? Она вздохнула. — Нет, — сказала она. — Нам надо думать о Фрэнке… Не знаю. Я такая ничтожная… — Почему? — Не знаю! Во мне двадцать восемь разных Ванесс, и я не знаю, какая из них настоящая. Думаю, поэтому меня так тянет выпить… Она начала всхлипывать. Он обнял ее, чтобы успокоить. Чем больше он воевал с ней, тем больше жалел ее, чувствуя вину за то, как хладнокровно он вмешался в ее судьбу из-за ее богатства. — Хорошо, — сказал он. — Мы можем сделать следующее. Я поговорю с доктором Конрадом, который возглавляет клинику недалеко от Дарьена. Может, ты поедешь туда на несколько недель, чтобы привести себя в порядок? — Да, — вздохнув, ответила она. — Тогда сегодня я отвезу тебя. У тебя хватит сил, чтобы одеться. — Надеюсь… Марко, ты хоть немного любишь меня? — Только не вчера вечером. Вчера вечером я ненавидел тебя, — сказал он. Она выпрямилась. Ее глаза были красными от слез и выпитого накануне. — А когда-нибудь ты любил меня хоть немного? Он посмотрел на нее ледяным взглядом. — Хочешь правду? — Да, я уже устала от лжи. — Нет, я никогда не любил тебя. Я был влюблен в ирландскую девушку, с которой познакомился на пароходе, когда плыл сюда, в Америку. Не смешно ли это? Вот я здесь: женатый на тебе, притащивший тебя вчера домой с бала у герцогини Дорсет — и до сих пор еще влюбленный в девушку, с которой я встретился на пароходе? В слепую девушку. Я променял слепую девушку, которая была влюблена в меня, на женитьбу на тебе. — Из-за денег? — Да, из-за денег, — его голос стал жестким. — Ты романтизируешь трущобы, потому что ты никогда там не была. А я там был, и могу сказать тебе — это страшно, быть бедным в Америке. Но я заплатил цену — высокую цену — чтобы выбраться из трущоб. И ценой была ты, Ванесса. И эта без счастья и любви женитьба на тебе. Все в порядке, я готов платить и сейчас, я готов сделать все, чтобы не разрушать наш брак. Но, по крайней мере, мы определим свои позиции. Я прав? Она усмехнулась. — Самое забавное в том, что все любят тебя, и все они ненавидят меня. А ты — настоящий подонок! — она ударила его по лицу. — Это — за вчерашнюю ночь. И за все ночи нашего фальшивого брака! Он встал с постели. — Я пришлю горничную упаковать твои вещи, — сказал он и направился к двери. — Ты был бы рад избавиться от меня. Не так ли? — закричала она. — Ты был бы рад запереть меня в какой-нибудь клинике, а ключи выбросить как можно дальше. Потому что теперь я стою у тебя на пути. Я не стояла у тебя на пути пять лет назад, когда тебе были нужны мои деньги, но теперь я стала неудобной. Верно? Бедный Марко, он такой замечательный, но его жена, эта ужасная спившаяся жена! А может, я поэтому и пью: чтобы заставить тебя помучиться. Стоя в дверях, он поднял на нее глаза. — Знаешь, — сказал он, — вчера вечером я, правда, хотел тебя убить. — Тогда почему ты не сделал этого? Я бы тоже этого хотела. Лучше бы я была мертвой, чем такой, как сейчас! Она снова начала всхлипывать. Он еще раз посмотрел на нее и вышел из комнаты. ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ Образование «Женского Христианского Комитета Трезвенников» стало ответом в национальном масштабе на широко распространившееся в 1916 году в Америке повальное пьянство, и этот комитет стал направляющей силой движения за запрещение спиртного. «Сильвер Лейк» был в этом деле куда более частным случаем и куда более сдержанным ответом на распространенный порок алкоголизма среди высших слоев общества. Это был большой дом в новоанглийском стиле, типа фермерского, расположенный на вершине холма. Пациенты в шутку прозвали его «Кофейный домик». Он стоял прямо у Серебряного озера и был рассчитан на двадцать пациентов, не более. Атмосфера царила расслабляющая, а суть лечения сводилась к тому, что пациентов на достаточно долгое время изолировали от алкоголя, чтобы они отвыкли и физически окрепли. Утром Ванесса проснулась в обставленной хорошей мебелью комнате и сразу почувствовала себя лучше, потому что не было неприятного ощущения похмелья. Она помылась, оделась и спустилась вниз к завтраку. В большой с низким потолком столовой стояли четыре круглых стола, за каждым размещалось по пять человек. Ванессу посадили между брокером с Уолл-стрит, у которого ежедневная бутылка виски в конце концов разрушила его брак, его печень и его бизнес, и издателем газеты из Хартфорда, который оскандалил свою семью и друзей тем, что написал в чашу для пунша во время танцев в загородном клубе. Они отнеслись к ней с дружеским участием, обслуживающий персонал тоже был весьма дружелюбен, еда была вкусная, и от всего этого Ванесса ощутила радость, как вдруг заметила пристально рассматривавшую ее поразительно красивую брюнетку, которая сидела за соседним столиком. Взгляд был настолько настойчивым, что Ванесса почувствовала неловкость. Она чуть улыбнулась незнакомке, но продолжала ощущать на себе ее взгляд. После завтрака Ванесса вышла из дома, чтобы прогуляться к озеру. На поляне росли ели и сосны и, хотя было жарко, с озера веяло ветерком, что делало летнее утро весьма приятным. Пчелы и жуки вовсю работали, и ей удалось даже заметить ленту змеи, спавшей на камне на солнышке. Ее любовь к животным и природе дополнили ощущение мира и спокойствия, и ее бунтующая натура почувствовала умиротворение. У самого озера под сосной стояла скамейка. Она села на нее и стала смотреть на воду. Так прошло минут пять, вдруг за ее спиной раздался низкий голос: — Вы не возражаете, если я присоединюсь к вам? Удивленная Ванесса оглянулась и увидела смотревшую на нее за завтраком брюнетку. Она была высокая, изящная и потрясающе красивая, с белоснежной кожей и чарующими глазами. Ее темные волосы были завязаны узлом на затылке, а легкие локоны обрамляли лицо. Она пользовалась помадой, чего Ванесса никогда не делала. На ней было светлое платье без рукавов, и на каждом запястье браслет из слоновой кости. У Ванессы не было вкуса, но, увидев эту женщину, она сумела оценить ее вкус, который у нее был совершенно особенный. — Пожалуйста, — сказала Ванесса. — Меня зовут Уна Марбери, — сказала женщина, садясь на скамейку. — Некоторые пациенты здесь пользуются чужими именами, но мое — это настоящее имя. — А мое — Ванесса Санторелли. Оно тоже настоящее. — О, вы не похожи на итальянку. — Я не итальянка. У меня муж — итальянец. — Да? Вы замужем? — она взглянула на левую руку Ванессы и заметила кольцо. — Я здесь из-за джина. А вы? Ванесса улыбнулась. — Алкоголь. Всех видов. — Вы что-то натворили? — Должно быть. Никто не хочет говорить об этом. — А я люблю что-нибудь вытворить. Например, я люблю на вечеринках сбрасывать с себя одежду. — Всю одежду? — Ну, дорогая, мало кого заинтересует, если вы снимете только туфли. Я в душе несостоявшийся нудист. — Вы не похожи на несостоявшегося человека. — У меня есть приятельница, она актриса, и она утверждает, что может заниматься любовью только при открытых дверях. Она говорит, что, если ее никто не видит, то у нее внутри ничего даже не шелохнется. Ванесса выглядела обескураженной. — Но это неприлично. Уна улыбнулась: — Правда? У меня столько неприличных друзей. И я боготворю их. — А где вы живете? — В Гринвич Виллидж. Я — владелица художественного салона. О, я принадлежу к богеме, моя дорогая. К сердцу богемы. Моя семья не общается со мной годы. Слава Богу. Они такие скучные. Отец до сих пор голосует за республиканцев. Он души не чает в этом идиоте, сенаторе Огдене. Можете себе представить? Ванесса вздрогнула. — Я рассмешила вас, дорогая? — Этот идиот, сенатор Огден, — мой отец. — О, вы сделали ужасную социальную ошибку. Надеюсь, вы не разделяете его политических взглядов? — Нет. Я — социалистка. — Как это мило, дорогая. И я тоже. Нам будет о чем поговорить. Это место ужасно нудное. Ванесса была в восторге. ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ Второе десятилетие двадцатого века было «золотым периодом» американского радикализма, а центром радикалов был Гринвич Виллидж. В политической литературе возвеличивали рабочего человека и обрушивались на буржуазию и капиталистических «эксплуататоров», провозглашали свободную любовь и поддерживали священный огонь на алтаре марксизма. Тот факт, что большинство интеллектуалов, писавших и читавших подобные публикации, никогда в жизни не бывали ни в шахте, ни на фабрике, и на самом деле считали рабочих абсолютными невеждами, не имел никакого значения. На Гринвич Виллидж имел значение только бунт — бунт в искусстве против реализма, бунт в литературе против сюжета, в музыке против гармонии и, наконец, в сексе против брака. Представители богемы в основном были выходцами из среднего класса. Джон Рид только окончил Гарвард. Многим из них суждено было испытать горькие разочарования. Так, Макс Ист Ман, проповедник нудизма, к концу жизни стал правым экстремистом. Но в 1916 году коммунизм еще являлся невостребованным идеалом, а молодежь искала в богемной жизни острых ощущений. Джоны Риды и Уны Марбери из Гринвич Виллидж стремились к саморекламе — им необходимо было, чтобы их слышали и видели. Но была и совсем другая Гринвич Виллидж, заселенная бедняками, главным образом итальянцами, которые вели унылую, монотонную жизнь — занимались стиркой белья, ходили в ближайшую овощную лавку или в мастерскую по починке обуви. Это была Гринвич Виллидж булочников, каменщиков, владельцев похоронных бюро и ресторанчиков. И именно здесь были голоса, за которыми охотился Марко. Когда он был объявлен кандидатом в члены Конгресса, интеллектуалы Гринвич Виллидж отнеслись к этому с безразличием (какое им дело до местных политиков, когда они намерены изменить весь мир), а иногда с долей сарказма отпускали замечания о том, что он просто слепое орудие в руках своего богатого тестя. Однако, среди итальянцев весть, что один из них, такой же парень, как они сами, пытается добиться возможности представлять их в Конгрессе, распространилась очень быстро. И большинство итальянцев восприняли это с воодушевлением. А то, что итальянскому иммигранту удалось жениться на самой богатой девушке в Америке, давало мужчинам повод становиться преисполненными мужской гордости за всех итальянцев мужчин и отпускать бесчисленные шуточки относительно возможных размеров пениса Марко. А итальянские женщины, не имевшие права голоса, бросали влюбленные взгляды на его фотографию на листовках, которые стали появляться в Гринвич Виллидж, и хором вздыхали: «Bellissimo»[31 - Красавец (ит.)]. Поначалу это выглядело так, будто Марко разворошил муравейник. Получив финансовую поддержку от Фиппса, Марко снял небольшой трехэтажный федеральной дом на улочке Джоунс, между Бликер и Западной Четвертой улицей, и обосновался со своей штаб-квартирой на первых двух этажах, превратив третий этаж во pied-a-terr[32 - Временное жилище (фр.)]e, которое давало ему необходимое пристанище в этом районе. Он взял напрокат все необходимое оборудование для офиса, столы и пишущие машинки, нанял трех девушек-американок итальянского происхождения в качестве секретарей, и на первом этаже устроил себе кабинет. Но самое главное — он последовал совету Фиппса и нанял Джина Файрчайлда в качестве доверенного лица в его предвыборной кампании. Джин был лысый, худой, сорокалетний мужчина, носивший галстук-бабочку и рубашку без пиджака. Он постоянно курил, от чего все время кашлял, издавая звуки, похожие на трубы органа. Но Джин был знаком со всеми политиками, и первое, что он сказал Марко, было: — Пристально следи за двумя: Майком Мерфи и Сандро Альбертини. — Позволь рассказать тебе одну историю, — сказал Кейзи О'Доннелл, откинувшись на спинку кресла и забросив свои длинные ноги на стол. — Девять лет тому назад бедный итальяшка приехал в каюте третьего класса в Нью-Йорк. Денег у него не было, не было образования, и он едва говорил по-английски. Что бы ты сказал? Что с ним должно было произойти? — Ну, он мог бы стать брадобреем, — ответил Майк Мерфи, доверенное лицо Вильяма Райана в кампании по выборам его в конгрессмены. Оба они находились в бруклинском офисе Кейзи. Утро было жаркое, и у открытого окна жужжал электрический вентилятор. Мерфи, в молодости работавший в доках, теперь, в свои тридцать восемь, позволил собственной мускулатуре расслабиться. Он сбросил темно-синий пиджак и ослабил галстук. — Либо парикмахером, либо строителем. — Правильно! Для девяносто девяти процентов итальяшек. Но этот не таков. Он был знаком с актрисой, мисс Чертериз. Она приезжает в Нью-Йорк со спектаклем. Итальяшка молод и хорош собой. И вдруг он начинает носить костюмы от «Братьев Брукс» и покупает себе два грузовика. И что ты скажешь, что произошло теперь? Майк Мерфи, казалось, очень заинтересовался. — Я бы сказал, что он спал с мисс Чартериз. Мы говорим о Санторелли? — О ком же еще? Дальше история продолжается. Мисс Чартериз выходит замуж за сенатора Огдена. Затем совершенно неожиданно сенатор начинает проявлять интерес к нашему бедному итальяшке и отправляет его учиться в частную школу, оплачивая все его расходы. Почему? Тонкие губы Майка Мерфи растянулись в хищной улыбке. — Здесь две возможности — либо Санторелли шантажировал его тем, что был дружком его жены, либо он до сих пор все еще крутит с женой сенатора, и она хочет дать ему образование, чтобы он не шокировал общество в ее присутствии. — Любой из этих вариантов возможен, и ты прекрасно в этом разбираешься. Противно попахивает скандалом, верно? Ну, дальше ты сам прекрасно знаешь всю историю. Санторелли женится на богатой дочке и теперь собирается баллотироваться против Билла Райана. Надеюсь, я не должен разжевывать, что должно быть в предвыборных выступлениях Билла? Нам следует выставить его на посмешище. Майк Мерфи вытер со лба пот. — Нет, Билл не должен так атаковать его. Мы ведь не можем это доказать, а значит, это вызовет ответный огонь итальянских избирателей. Итальяшки ведь обожают своих парней, которые чисто мужскими способностями пробиваются наверх. Но слушок, Кейзи, мы пустим, не беспокойся. Кейзи сбросил ноги со стола и поднялся. — Этот клоун Санторелли обманул и бросил мою племянницу ради женитьбы на дочери Огдена, — произнес он тихо. — И я хочу, чтобы Билли не просто победил его. Я хочу, чтобы он похоронил его. — У нас есть масса возможностей похоронить его. Незадолго до полуночи в салун «Неаполитанский залив», расположенный на углу Перри-стрит и Седьмой авеню вошли четверо. Маленький бар уже собирался закрываться. Последние посетители допивали по последнему стаканчику пива. — Эй, Гвидо, — улыбнулся Майк Мерфи, подойдя к стойке бара, где толстый бармен вытирал стаканы. — Как дела? Гвидо Мартинелли пожал плечами. — Ничего-а, Майк. Ничего-а. Майк оглядел бар. Четыре предвыборные листовки Марко были развешаны по стенам. Три спутника Майка подошли к нему. — Мы доставим тебе пиво утром, Гвидо. Майк также был вице-президентом компании по грузоперевозкам Кейзи О'Доннелла. — Какое пиво? Я не заказывал пива. Майк повернулся к своим спутника. Те подошли к сидевшим за столиками и сказали: — Мы закрываемся. — Что вы хотите сказать «Мы закрываемся»? — воскликнул Гвидо. — Эй, что здесь происходит? Я здесь хозяин! — Заткнись, — прорычал Майк. Когда посетителей выпроводили, спутники Майка закрыли дверь и задернули шторы. Гвидо сразу взмок. — Что происходит, Майк? — прошептал он. — Я хороший клиент. Я никогда не создавал тебе проблем. В чем дело? — Мистер О'Доннелл считает, что ты покупаешь недостаточно пива, Гвидо, — сказал Майк, взяв из тарелочки на стойке бара несколько зернышек поп-корна и закинув их себе в рот. — В прошлом месяце мы поставили тебе всего два бочонка. Это недостаточный бизнес, Гвидо. — Но мои посетители не пьют много пива. Ты ведь знаешь — они итальянцы, они пьют вино. — Да, но мы не поставляем вино — мы поставляем пиво. Поэтому завтра утром мы привезем тебе пиво. Гвидо в отчаянии заломил руки. — Вы не можете сделать этого со мной! — воскликнул он. — Не могу? Майк сделал знак своим головорезам. Один из них прыгнул за стойку бара и смел всю полку со стаканами на пол, где они разбились вдребезги. — Берешь пиво? — Это непорядочно, — простонал он. — Заткнись, толстяк. Мы не хотим разбивать здесь что-нибудь еще. Берешь? — Конечно, беру. Я не хочу проблем, Майк. Я беру, — простонал он опять. — Отлично. И еще: нам не нравится твой политик, — он указал на предвыборные плакаты. Трое мужчин быстро сорвали их со стен. — Но это мой кандидат! — закричал Гвидо. — Он такой же итальянец, как и я. — Он итальяшка и бездельник, как и ты. Завтра утром вместе с пивом мы привезем предвыборные листовки Билла Райана. Понятно? И тогда у нас с тобой не будет проблем. Capishe[33 - Понимаешь (ит.)]? Гвидо кивнул. — Отлично. Buona sera[34 - Доброй ночи (ит.)]. Пошли, ребята. Они вышли из салуна. Гвидо, печально тряся головой, начал собирать разбитые стаканы. — Bastardi[35 - Подонки (ит.)], — прошептал он. Клуб «Голубой грот» на Томпсон-стрит вряд ли можно было считать борделем, соответствовавшем по классу Гринвич Виллидж, но, будучи доступным, пользовался популярностью среди итальянцев. Внизу был бар с четырьмя автоматами, а по стенам кругом стояли деревянные скамейки, на которых «Джоны» сидели, потягивая спиртное и разглядывая девиц, ходивших, как на параде, по кругу в самых разнообразных вариантах одежды — одни в детских платьицах с бантами маленьких девочек в волосах и с бантами на туфлях, на других вообще не было ничего, кроме кружевного черного нижнего белья и черных чулок-сеточек. Среди девушек были и итальянки, и канадки, и какие-то южанки. Виляя бедрами, они повторяли бессмертные фразы, вроде таких как: «Хочешь получить удовольствие, миленький?» «Я умею делать это по-французски, малыш. Тебе понравится» или «Я могу и спереди и сзади, мальчик. Выбор твой. Но ртом на три бакса дороже». Те «Джоны», которые выбрали девочку, поднимались с ней наверх. Там в холле за небольшим столиком сидела миссис Косматани. После того, как клиент уплачивал деньги, она вручала полотенце и металлический номерок девушке. Самый дешевый способ, без всяких ухищрений, стоил два доллара. Затем по коридору они шли в отведенную для них комнату. Это была крохотная клетушка, в которой стояла одна кровать. Миссис Косматани усиливала романтичность обстановки постоянно повторяющимися: «Номер восьмой — закончили. Номер девятый — закончили. Клиенты дожидаются, не занимайте всю ночь». В два часа ночи в клуб «Голубой грот» зашел хорошо одетый мужчина в верблюжьем пальто в сопровождении бывшего борца-призера по имени Паоло. Мужчина подошел к стойке бара, и к нему тут же поспешил бармен. — Как дела? — спросил Сандро Альбертини. — Прекрасно! Замечательный вечер, мистер Альбертини. — Что у тебя для меня? — Давайте поднимемся наверх, мистер Альбертини. Бармен поспешил к кассе, открыл ее, достал оттуда конверт и быстро вернулся. — Это вам, сэр, — сказал он, протягивая ему конверт. Альбертини положил конверт в карман и взглянул на часы. — Здесь должен быть мистер Мерфи, — сказал он. — Он здесь, мистер Альбертини. Он ожидает вас в задней комнате. Я угостил его пивом. А вам принести стакан молока? — Да. Пришли туда. Пошли, Паоло. Они спустились вниз и каким-то длинным и узким коридором прошли в маленькую плохо освещенную комнатку с круглым покрытым зеленым сукном покерным столом в центре. За столом с сигарой в зубах и стаканом пива в руке сидел Майк Мерфи. Он вскочил и протянул руку. — Рад видеть тебя, Альбертини, — сказал он, улыбаясь. — Заткнись, — ответил тот, игнорируя протянутую руку. — В чем дело? Когда Паоло закрыл дверь, Майк сел. — Выборы, — сказал он, делая затяжку. — Нам не нравится итальянский кандидат. — Кому «нам»? Райану? О'Доннеллу? Майк кивнул. — Слышал, ты занимаешься шантажом некоторых владельцев салунов, — проговорил Альбертини. — Это мелочь, но мне она не нравится. — Мы договоримся. Ты можешь убрать итальянского кандидата? — Может быть. А что мне от этого будет? — То, что полицейские года два будут смотреть на все, что ты делаешь, сквозь пальцы. Раздался стук в дверь. Паоло открыл. Бармен принес стакан молока на подносе. Паоло взял поднос, закрыл дверь и поставил его на покерный стол. Альбертини сделал глоток. — Этого мало, — сказал он. — И десять штук. Альбертини сделал еще глоток, затем встал. — Я подумаю, — сказал он. — Нам нужен скорый ответ. — Вы получите ответ тогда, когда я буду готов его дать. Пошли, Паоло. Они вышли из комнаты. Майк Мерфи сделал еще одну затяжку, затем встал и кинул сигару в стакан с молоком. Марко диктовал письмо одной из своих секретарш, когда мужчина в верблюжьем пальто вошел в здание штаб-квартиры на Джонс-стрит. Марко помнил Сандро Альбертини, но мелкий ростовщик, поднявшийся до главы криминального бизнеса Гринвич Виллидж, казалось, не вспомнил Марко. Но он узнал кандидата по листовкам и подошел прямо к нему. Когда ему это было надо, Альбертини мог быть любезным. Он улыбнулся и протянул руку. — Мистер Санторелли? — спросил он. — Меня зовут Сандро Альбертини. Не могли бы вы уделить мне несколько минут? Марко уставился на человека, который много лет назад приказал привязать его к горячему радиатору. Затем он пожал его руку. — Почему бы и нет? Пройдемте ко мне. Они вошли в небольшую комнату. Хотя в кабинете было тепло Альбертини не снял пальто. Марко закрыл дверь, предложил ему стул, и сам сел за стол. — Может, вы знаете, кто я, — сказал Альбертини. — Знаю. — Хорошо. Тогда я перейду сразу к делу. Я бы хотел помочь вам победить на выборах. — Почему? Потому что я итальянец? — Вы можете быть сербо-хорватом, меня это не волнует, и даже проклятым турком. Я хочу помочь вам с голосами итальянцев, потому что ваш тесть имеет гораздо больше власти, чем Кейзи О'Доннелл, и он тратит в неделю больше денег, чем Кейзи увидит за всю свою жизнь. — Я смотрю, вы — идеалист. — Что? — Ничего. Мне не нужна ваша помощь, Альбертини. Думаю, что все итальянские избиратели и так на моей стороне. — Может — да, а может — и нет. Многое может произойти до ноября. Я могу Вам гарантировать голоса итальянских избирателей. Давайте сформулируем это следующим образом: я буду вашим страховым обществом. — И сколько будет стоить эта страховка? — Двадцать пять тысяч наличными. Это сумма, которую ваш тесть платит в месяц за отопление. — Интересно. А если я скажу нет? — Ваши соперники сделали мне подобное предложение. Если вы скажете нет, я соглашусь на их условия. — А какие гарантии у меня будут, что вы не возьмете мои деньги и их? Я знаю, что Билл Райан улаживает ваши дела с полицией, так что вам выгодно сохранять положение таким, какое оно есть сейчас. Я не простачок, Альбертини. Альбертини удивился, что Марко разгадал его игру: он предполагал, что молодой кандидат — всего лишь пешка в игре Огдена, но тот старается скрывать это. — Спросите любого в Гринвич Виллидж: мое слово — это гарантия. Марко рассмеялся. — Бог мой, и вы имеете наглость утверждать это. Вы ведь не помните меня, не так ли? Он снял пиджак. — А почему я должен вас помнить? — Мы встречались раньше, много лет назад. Я только прибыл в Америку и пытался занять денег — и я пришел к вам. Вы ссудили мне двести долларов на покупку грузовика, а когда я разбил его, вы приказали на полчаса привязать меня к горячему радиатору. Он закатал рукава. — Видите эти шрамы? Это — сувениры на память. Тот радиатор — это было очень больно, Альбертини, но, даже если бы у меня не остался долг вам за тот случай, и так я не стал бы платить вам в вашей грязной игре. И я скажу вам больше: если я выиграю эти выборы, я заставлю полицейских растоптать вас вместе с вашими притонами, рэкетом, грабительскими займами — весь ваш вонючий бизнес. Вы слишком долго сосали соки из бедных итальянцев, и, если я выиграю, вашему бизнесу придет конец. Альбертини улыбнулся. — Хорошая речь, Санторелли — настоящая разгромная политическая речь, — он встал. — Когда я расправлюсь с вами, вы будете мечтать вновь оказаться на том радиаторе. Он вышел из кабинета. Марко сел и позвонил своему тестю в Нью-Йорк. — Только что приходил Сандро Альбертини, — сказал он Фиппсу. — Он пытался заставить меня заплатить ему двадцать пять тысяч долларов за голоса итальянцев. Я послал его к черту. Это было глупо? — Нет, это было отлично, — сказал Фиппс без тени сомнения. — Тебе не нужны подонки, типа Альбертини. Но не удивлюсь, если он затеет какое-нибудь грязное дело. Думаю, тебе стоит обзавестись телохранителем. — Я не хочу телохранителя. — Альбертини может пойти на все. — Знаю, но он не запугает меня. — Это смело, Марко, но не очень разумно. Почему бы тебе, по крайней мере, не купить пистолет? Повторяю, Альбертини опасен, а тебе надо защитить себя. Марко вспомнил радиатор. — Хорошо, — неохотно сказал он. — Я куплю пистолет. ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ — Скажешь ты мне, наконец, что, черт возьми, происходит? — прошептал Джин. — У меня достаточно хлопот с твоими выборами, чтобы ты тут при мне еще и спятил. Марко все еще смотрел на Джорджи. И пока она не вошла в дом Бриджит, он не заговорил. — Это племянница Кейзи О'Доннелла. — Брось разыгрывать меня! А она, что, слепая? — Да. — А какая красавица! Ты знаком с ней? — Был когда-то. — А почему же ты не поздоровался с ней? Марко на мгновение закрыл глаза. — Я бы всем сердцем желал, чтобы у меня хватило на это смелости. Затем он открыл глаза: — Пошли. Оба зашагали по направлению к штаб-квартире Марко. Но мысли Марко были заняты не политикой. Он вспоминал, как целовал Джорджи в заднем ряду синематографа, как взволнованным шепотом рассказывал ей о приключениях «Алой Маски», о любви и предательстве, и о чувстве вины. Пять лет назад он пожелал денег, власти и безопасности больше, чем Джорджи. Теперь у него были деньги и безопасность, скоро он получит власть. Но в этот момент больше всего на свете он желал взять ее за руку на заднем ряду синематографа. У слепых обостряются другие чувства, компенсирующие потерю зрения. В течение нескольких дней Джорджи преследовало смутное ощущение, что все время за ней кто-то следует, когда она идет в библиотеку. Она отчетливо различала эти шаги у себя за спиной. На третий день она остановилась и обернулась. — Есть здесь кто-нибудь? — спросила она. На улице были десятки прохожих, и кое-кто из них взглянул на нее с любопытством. А Марко замер и ничего не сказал, проклиная себя за то, что ведет себя, как последний идиот, при этом не имея сил заставить себя прекратить преследование. Понимая, что его могут обвинить в том, что он пристает к женщине, он перешел на другую сторону улицы. «Поговори с ней!», — кричало его сердце. «Но что я смогу ей сказать?», — стучало у него в голове. Он понимал, что чувство к Джорджи, которое вновь захлестнуло его, отнимает у него силы, необходимые для проведения предвыборной кампании, мешает ему на этом сосредоточиться. В течение трех дней он заставлял себя выкинуть ее из головы, но на четвертый день отказался от своего намерения, сказав себе, что он должен поговорить с ней, каковы бы ни были последствия. Он вышел из своей штаб-квартиры, завернул за угол на Бликер-стрит и поднялся по ступенькам маленького дома, где рядом с входом висела вывеска: «Библиотека для слепых». Он открыл дверь и вошел. Пять человек, трое из них преклонного возраста, сидели за деревянными столами, водя пальцами по страницам книг, изготовленных по системе Брейля. На стенах были развешаны полки с книгами. Сквозь высокие окна солнце заливало всю комнату. В противоположной от двери стороне комнаты за таким же деревянным столом сидела Джорджи и тоже читала книгу с помощью пальцев. На ней были легкая голубая блузка и черная юбка. Она подняла глаза и улыбнулась. — Да? Он было начал говорить, но вдруг невероятно остро ощутил свою вину перед ней. Она была такая беззащитная! Как он мог так поступить с ней? Он продолжал молчать, глядя в ее невидящие глаза. Она забеспокоилась. — Кто вы? — спросила она. Он повернулся и почти бегом выбежал из библиотеки. — Это Марко, — сказала она сестре в тот же вечер. Они сидели в спальне Джорджи на втором этаже в доме на Гроув-стрит. За ужином Джорджи была молчалива и чем-то озабочена. После кофе она попросила Бриджит подняться с ней в спальню. — Марко? — переспросила Бриджит. — О чем ты? — Всю последнюю неделю кто-то преследует меня, — сказала Джорджи, сидя на своей постели. — А сегодня он зашел в библиотеку. Не спрашивай, как я поняла, что это один и тот же человек — я просто поняла. Я почувствовала это. И я уверена — это Марко. — Но зачем? Чего он хочет? — Думаю, он хочет поговорить со мной, но боится. Его штаб-квартира за углом от библиотеки… Наверно, он увидел меня и стал ходить за мной… Она задрожала. Бриджит села к ней на кровать и взяла ее за руку. — Послушай, дорогая, ты не знаешь. Это все может быть воображение. Боже, может, это какой-нибудь насиль… Думаю, тебе надо сообщить об этом полиции. — Полиции? Нет. Это Марко, и я поставлю его на место… Я заставлю его ползать… И, если он попытается как-то вернуться в мою жизнь, я причиню ему боль гораздо большую, чем он причинил мне. Большую! О, этот бесчестный, испорченный человек… со своей богатой женой… Внезапно она разрыдалась. Бриджит крепко прижала ее к себе, и Джорджи уткнулась к ней в грудь. — О, Бриджи, я так любила его, — всхлипывала она. — Я так любила его… Бриджит погладила ее волосы. — Бедная девочка, — прошептала она. — Ты все еще любишь его. Правда? — Не знаю… Я люблю Марко, каким он был до того, как предал меня, но люди меняются. И я не знаю, какой он сейчас. Но… — Что, дорогая? Она подняла голову. — Я пыталась… привыкнуть к тому состоянию, в котором я нахожусь и останусь на всю жизнь. Но, Бриджи, иногда я просыпаюсь посреди ночи, и мне так одиноко… — Но, дорогая, ты не хочешь даже видеться с другими мужчинами… — Я боюсь, что они тоже сделают мне больно. Понимаешь? Может, это жизнь причиняет боль? Не знаю. Она встала, стараясь взять себя в руки. — О, Боже, если это Марко и он снова хочет сделать мне больно, пусть его душа сгорит в огне. Обнаженные, они стояли по пояс в лесном пруду. Марко, протягивая руки и сгорая от желания, пошел по воде ей навстречу. Она стояла спокойно, ожидая его, ее светлые волосы рассыпались по плечам. Он обнял ее и начал целовать, лаская руками ее тело. Джорджи стонала. — Я люблю тебя, — говорил он. — Я люблю тебя больше, чем саму жизнь… Затем он проснулся. Он лежал в постели на третьем этаже дома на Джонс-стрит. — О, Джорджи, — простонал Марко. Это был его первый эротический сон с тех пор, как ему стукнуло семнадцать. На следующее утро Нелли Байфилд Рубин, прекрасно выглядевшая в облегающем белом костюме, с белым зонтиком и в элегантной белой шляпке с белым пером, вышла из своего белого лимузина, когда ее черный шофер в белой униформе и красивых коричневых ботинках открыл перед ней дверцу. Нелли изящно поднялась по ступенькам дома на Джонс-стрит, на фасаде которого большими буквами было написано: «Санторелли — в Конгресс». Она вошла в офис на первом этаже. Появление известной «звезды» заставило секретарш утихнуть, а Джина Файрчайлда броситься к ней навстречу. — Мисс Байфилд! — воскликнул он, почти не дыша. — Чем могу помочь? Нелли подарила ему свою самую неотразимую улыбку. — Я бы хотела поговорить с кандидатом. Мы с ним знакомы. Он здесь? — Мы ждем его с минуты на минуту… У него митинг на Перри-стрит… Не хотите ли пройти в его кабинет? — Спасибо. Он провел ее в кабинет и предложил стул. — Мисс Байфилд, не дадите ли автограф для моего сына Эдгара? Он один из ваших верных поклонников… Ему семнадцать, и он, по-моему, влюблен в вас. — Как мило, — с улыбкой сказала она. — С удовольствием. Джин обошел стол и из одного из ящиков достал предвыборную листовку с портретом Марко: — Вот здесь, мисс Байфилд, — сказал он, доставая ручку из кармана. Нелли, снисходительно глядя на него, как королева-мать, открывающая благотворительный базар, взяла ручку и написала: «Эдгару. С любовью. Нелли Байфилд». — Вот, — сказала она, протягивая ему листовку. — О, спасибо! Мальчик сойдет с ума! Она улыбнулась и подумала: «Мальчик, скорее всего, кинет ее в туалет и спустит». — А вот и Марко. Она повернулась к входившему в дверь кандидату. На нем были плисовый костюм и соломенная шляпа. — Нелли, — воскликнул он, беря ее за руку. — Как я рад видеть тебя. Как Джейк? — Отлично. Мы оба так рады, что ты начал кампанию. Джейк считает, что это здорово, если ты пройдешь в Конгресс. Дело в том… — она открыла сумочку и достала оттуда свернутый листок бумаги. — Джейк написал для тебя песню. Она называется «Хотите макароны жрать, надо Санторелли выбирать». Марко расхохотался. — Мне нравится! — воскликнул он. — Исполнишь? — Да, я прочитала в газете, что у тебя первая большая встреча с избирателями в следующее воскресенье. Я подумала, может, я смогу чем-то помочь тебе, если исполню ее на этой встрече? — Нелли, это будет просто превосходно! — он повернулся к Джину. — Можно будет сообщить об этом в завтрашних газетах? — Я уже в пути! — крикнул Джин, выходя из кабинета и закрывая за собой дверь. Марко повернулся к Нелли. — Чем я смогу отблагодарить вас обоих? — сказал он. — Я стольким обязан Джейку. Вы — мои самые лучшие друзья. Нелли встала. — Может, мы пообедаем когда-нибудь вместе? — нежно спросила она. — Я бы так хотела познакомиться с тобой поближе. Улыбка Марко сразу стала ледяной. — Да, может быть… может быть, после выборов. Сейчас я безумно занят. Нелли подошла поближе, якобы разгладить какие-то невидимые морщинки на его лацкане. — А не смог бы ты освободиться всего лишь для одного обеда? Их глаза встретились. — Я попрошу Джина уточнить это по моему расписанию, — сказал Марко. Зазвонил телефон. — Извини, — он подошел к столу. — Спасибо, Нелли. Ее глаза следили за ним. — Это для меня — удовольствие. В какое время ты бы хотела видеть меня в воскресенье? — Джин сообщит тебе. Он взял трубку: — Алло? Она вышла из комнаты. Когда Уна Марбери сказала Ванессе, что она закончила свое лечение в «Серебряном озере» и возвращается обратно в Нью-Йорк, Ванесса на следующий день тоже рассчиталась с клиникой, хотя пробыла там всего десять дней. Но ее физическое состояние было превосходным. Она утратила всякий интерес к спиртному, потому что теперь у нее была Уна. Красавица Уна, такая эффектная и такая испорченная. Ванесса никогда не встречала никого, кто хоть сколько-нибудь был похож на нее. Ее оригинальная манера высказываться, ее совершенно сказочные индийские и африканские украшения, ее теории в искусстве и в жизни, и весь тот экзотический мир, в котором она жила, все вместе взятое ошеломило и околдовало Ванессу, как волшебный кристалл, светившийся таинственным светом. Понимая, что после скандала на балу у герцогини Дорсет она стала в Ньюпорте персоной нон-грата (да и не очень любя Ньюпорт), Ванесса вернулась в Гарден Корт, но на следующее же утро поездом уехала в Манхэттен, а оттуда взяла такси до Гринвич Виллидж. На Шестой авеню она вышла у здания Суда Джефферсона и, перейдя на другую сторону, направилась к небольшой группе домов, расположенных во дворе. Она прошла через двор и постучала в дверь дома, на котором была табличка: «ГАЛЕРЕЯ СОВРЕМЕННОЙ СКУЛЬПТУРЫ» Уна ждала ее. Она открыла дверь, сказав: — Ты слишком рано. Приходить куда-либо рано — недопустимая оплошность. Не делай этого больше. — Прости. Я… Ох! Она оглядела комнату. Все было стерильно чистым, белым, даже пол, незаметно служивший фоном для скульптур, которые были расставлены в пустой комнате. И какие скульптуры! Ванесса знала о движении за современное искусство и даже посетила сенсационную выставку «Армори» в 1913 году (казалось, будто художники всего мира устроили сцену военных действий, которые начались в следующем году). Но тогда ее внутренний консерватизм отверг это модернистское направление — надо было постичь слишком многое. Теперь же она восприняла первую металлическую абстракцию совсем по-другому. — Как это называется? — спросила, пожирая глазами нечто, отдаленно напоминающее женскую грудь. — Это называется «Обещание весны», — ответила Уна, закуривая сигарету с мундштуком длиной в десять дюймов. Ее тонкую талию обвивал индийский пояс из серебра и бронзы. — Это работа Кэрол де Витт, дорогая. Она очень… можно даже сказать, необычайно талантлива. И такая красивая. И она убеждена в том, что она вампир. Очень может быть, что так оно и есть. Я никогда не видела ее при дневном свете, и в ее квартире отсутствуют зеркала. Вполне возможно, что она мертвец с того света. Ванесса внимательно изучала скульптуру. — Это очень и очень… наводит на размышления, — сказала она. — О, дорогая, ведь это эротика. Это совершенно непристойная вещь. Она порождает в голове просто непристойные мысли. И только благодаря постоянному жесточайшему самоконтролю, я смогла не поддаться искушению пригласить своих родителей и их викария на чай, чтобы они смогли увидеть это. Думаю, доктор Мак-Дональд тут же упал бы в обморок и умер. Я никогда не пойму, как он преодолел в Библии те места, где кто-то кого-то порождал. А тебе это нравится, дорогая? — О, даже очень. — Теперь ты понимаешь, что я подразумеваю, говоря, что это «порождает непристойные мысли»? Наводя на размышления, можно выразить гораздо больше, чем просто копируя природу; которая в лучшем случае скучна. Кого, дорогая, волнует дерево? Или какой-то там бурундучок? То, что удалось схватить и запечатлеть милой Кэрол, по-моему — это суть вожделения. А это ужасно интересно. — Это дорогая вещь? — О, мой друг, это так низменно — обсуждать денежные вопросы, находясь в храме искусств! — воскликнула она. — Это стоит пятьсот долларов. — Я возьму это. — И ты хочешь, чтобы этот монумент дурных мыслей был доставлен в дом твоего отца? — Да, пожалуйста. О, Уна, это все так интересно! Все так и есть, как ты говорила: новое, волнующее и совсем другое… Уна прошла в дальний конец комнаты, где в углу стоял маленький дубовый крест. Она открыла его и достала оттуда бутылку джина. — Ну, а теперь, дорогая, после того, как мы благополучно разделались с «Серебряным озером», может, выпьем? Ванесса отрицательно покачала головой. — Нет, я не буду. — Дорогая, хорошие доктора действительно вылечили тебя! Очень жаль. Здоровье, я твердо в этом убеждена, это умеренность во всем. А слишком много даже самого хорошего может убить. Салют! Она сделала небольшой глоток, наблюдая за Ванессой, ходившей по комнате и разглядывавшей скульптуры. — Дорогая, — произнесла она, наконец, — тебе когда-нибудь кто-нибудь говорил, что ты очень привлекательна? Ванесса, обернувшись, посмотрела на нее. Первая большая встреча Марко с избирателями была назначена на дневное время в воскресенье, чтобы в ней могли принять участие рабочие-итальянцы. Его выступление должно было происходить на ступенях церкви Св. Антония на Салливан-стрит, что в самом сердце итальянского квартала. Удача улыбнулась — стоял ясный сентябрьский день. Джин Файрчайлд отлично справился со своей задачей, и толпа более тысячи человек — в большинстве своем итальянцы — заполнила площадь, желая поглазеть на итальянского зятя одного из самых богатых людей Америки. Марко сделал хорошее пожертвование церкви Св. Антония, так что местный священник, отец Пьетро Доменики, дал согласие и позволил ему использовать церковь и вывесить перед ней транспарант, где по-итальянски и по-английски было написано. «МАРКО САНТОРЕЛЛИ, ОДИН ИЗ ВАС — В КОНГРЕСС!» Это вряд ли способствовало карьере отца Доминики в ирландской общине, но молодой итальянский священник хотел поддержать Марко Санторелли, и потому согласился начать митинг молитвой, от чего вреда для Марко не было никакого. Затем Марко по-итальянски объявил через мегафон: — Друзья, я имею честь представить вам очаровательную «звезду» из «Ревю Зигфельда» Нелли Байфилд! Появление Нелли на ступенях церкви вызвало среди итальянцев бурю оваций. На паперти церкви поставили пианино, и Джейк занял у пианино место, как только Марко произнес, — муж мисс Байфилд, знаменитый Джейк Рубин, мой старый и самый близкий друг, приехавший в эту страну из Европы вместе со мной в третьем классе. Мы вместе прошли через Эллис Айленд. И думаю, многим из вас известно, что это такое. Эти слова вызвали бурную реакцию. — Джейк написал песню специально для проведения моей кампании, и сейчас Нелли споет ее для вас. Джейк исполнил вступление, и Нелли запела, что надо голосовать за Санторели. Английский язык песни многие в толпе не понимали, но мелодия, как и во всех песнях Джейка, так легко запоминалась, что скоро все они уже подпевали Нелли. Встреча превратилась в праздник на улице. Затем на середину площадки опять вышел Марко. — Друзья, — сказал он в мегафон, — моя платформа очень проста: я хочу стать первым конгрессменом-иммигрантом в истории Америки. Таких, как вы и я, миллионы. Миллионы, приехавших в эту великую страну за последние двадцать лет и боровшихся за выживание в этом абсолютно новом мире, преодолевая трудности языка. Все мы брались за самую низкооплачиваемую работу, потому что мы были новичками, мы были теми, кого имеющие прочное положение американцы могли эксплуатировать. И вот пришло время для нас, иммигрантов, быть представленными в Конгрессе Соединенных Штатов, и я предлагаю вам себя… — И таким же образом ты предлагал себя своей теще? — закричал кто-то с краю толпы. Он говорил по-итальянски. — Разве неправда, что она платила тебе за любовь? Эй, милый мальчик, разве ты не жиголо? Выкрики из толпы. — Расскажи, как тебя эксплуатировали, когда ты приехал в Америку, — крикнул кто-то другой. — Как ты заработал свой путь наверх! Раздалось несколько пронзительных смешков, но Марко опередил спрашивающих. Он предполагал, что Кейзи О'Доннелл может использовать этот тактический прием, и был готов к ответу. Более того, это было ему даже на руку. Он использовал этот хорошо проверенный трамплин для атаки на Кейзи и Билла Райана. — Все это ложь! — прокричал Марко через мегафон. — Тем, кто об этом спрашивает, заплатили мой противник Билл Райан и его хозяин Кейзи О'Донелл! А теперь, джентльмены, пойдите к Кейзи О'Донеллу и скажите ему, что я хорошо знаю, что он состоит в доле с владельцами клуба «Голубой Грот», известного здесь всем, как грязный притон. Я прекрасно осведомлен о его делишках в Нью-Йорке, за которые он платит магарыч, чтобы получать муниципальные контракты на грузоперевозки. Я также хорошо знаю, что представляет собой его правая рука Майк Мерфи, пускающий в ход угрозы и насилие, чтобы заставить владельцев салунов пользоваться для поставок пива только грузовым транспортом О'Донелла. У меня есть список еще двух десятков грязных делишек, которые я желал бы опубликовать в прессе. Другими словами, борьба с коррумпированностью моего оппонента, его бесчестия, Билла Райана, и его хозяина Кейзи О'Донелла, и всей ирландской компании, станет моей другой платформой на этих выборах. Людей этого района эксплуатировали политические наемники, чьим единственным желанием является собственная нажива и закрепление в сферах власти. Я заявляю, что пришло время очиститься от этой грязи! И это говорю вам я, Марко Санторелли, который вышел из той же нищеты и трущоб, как и вы… Я клянусь, если вы выберете меня в Конгресс Соединенных Штатов, сделать все, что в моих силах, чтобы очистить этот район, и я буду честно представлять его в Конгрессе. Он говорил эмоционально, и его речь сработала. Итальянцам он понравился, они выразили свое одобрение бурными возгласами и аплодисментами. Про задававших вопросы забыли. Прошлые грешки Марко не имели значения. Перед ними был молодой сильный человек и итальянец, проявивший себя, как лидер. Иммигранты, большинство из которых были до отчаяния бедны и утомлены нескончаемой борьбой за выживание, наконец, нашли кого-то, вселявшего в них надежду; и он будет за них бороться. Нелли, которая ни слова не поняла по-итальянски, но уловила страстность речи Марко, была взволнована не меньше иммигрантов. — Он действительно очень хорош, — сказала она аплодировавшему Джейку. — Он выиграет. — Ты права, он молодец! Браво, Марко! Толпа начала скандировать все громче и громче: — Марко, Марко!!! Нелли присоединилась: — Марко, Марко!!! «Боже мой, я непременно должна получить его, — думала она. — Он самый сексуальный и самый волнующий мужчина, которого я когда-либо встречала в своей жизни». — Марко, Марко!!! ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ ЛЮБОВЬ ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ В дождливое сентябрьское утро Виолет Вейлер вернулась домой из балетной студии мадемуазель Левицкой. Дворецкий сказал ей: — Ваши родители хотят вас видеть. Они в гостиной, мисс Виолет. Она вошла в позолоченную комнату. Отец подошел к ней и обнял ее. — Виолет, ты должна быть мужественной, — сказал он. — А что случилось? Ее мать, стоявшая у окна, выходившего на Пятую авеню, обернулась. Ее руки были сложены в трагическом жесте. — Моя дорогая, мне так тяжело! — сказала она. — Тяжело? Из-за чего? Она уже почти кричала. — Понимаешь, Крейг. Только что позвонила его мать. Она получила телеграмму от посла в Италии. Есть данные, что его полевой госпиталь разбомбили немцы. Виолет окаменела. Смерть казалась почти невозможной и такой далекой в ее юной жизни. — И он..? Отец прижал ее к себе. — Да. Ей вспомнился мальчик, плававший с ней в озере Адиондек десять лет назад, и только тут она осознала, что принесла с собой Мировая война. Она принесла смерть. * * * Смерть Крейга Вертхейма повергла ее в глубокую депрессию. Впервые за годы своей недолгой жизни Виолет стала понимать все уродство мира, лежавшего за пределами позолоченных стен ее богатого дома. Одно дело — читать о войне и слушать разговоры родителей о милосердии к бедным, живущим в нищете. Но Крейга убили на этой далекой от них войне. А Джейк Рубин был когда-то беден и жил в этой самой нищете. Все чаще и чаще ее мысли возвращались к сочинителю песен, предложившему ей свою любовь в китайском ресторанчике. Но чем на самом деле была эта любовь, которую он предлагал? В чем ее великая тайна? Почему о некоторых женщинах говорят шепотом? И в связи с этим, что же такого натворил Оскар Уайльд? Это что-то было так ужасно, что мама запретила упоминать в доме его имя. Она решила, что должна это выяснить. Виолет отправилась в Публичную библиотеку и стала изучать книги по биологии. В результате она узнала об отношениях между полами у лягушек. Выбрав еще две книги, она устроилась в огромном зале и принялась изучать их. — Ага, вот оно, — прошептала она через некоторое время. Она попыталась представить своего обожаемого толстого папочку в момент любви с мамочкой. Представить было очень трудно, но так должно было быть на самом деле. Она вернула книги, вышла из здания и направилась в город. Теперь она точно знала, что предлагал ей Джейк в китайском ресторанчике. Она также понимала, что, если позволит ему, это повлечет за собой такие события, которые, как говорила мама, ведут к краху. Хотела ли она этого? Ее мир, возможно, был очень ограниченным и потому не вполне реальным, но зато таким удобным. Если она нарушит установленный порядок вещей, согласившись разделить постель с Джейком Рубиным, возможно, у нее уже никогда не будет мужа, во всяком случае, из ее круга, каким был Крейг Вертхейм. К тому моменту, когда она дошла до Пятьдесят седьмой улицы, все ее «за» и «против» довели ее до полного изнеможения. Собственно, Джейк просто пленил ее. Джейк много страдал. Джейк чувствовал гораздо больше, чем она. Джейк уже пожил. Он ей страшно нравился, а, может, она даже была в него влюблена. И, что еще важнее, она желала его. Но желала ли она его настолько, чтобы позвонить ему, что, возможно, разрушит ее жизнь? Желала ли она его настолько, чтобы решиться вынести оскорбления со стороны матери? Она была в полной растерянности. Если бы был хоть кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить. Она как раз переходила Пятьдесят седьмую улицу, когда ей пришло в голову. Ну, конечно же! Она-то должна знать, как поступить. Разве не была она любовницей царя (как она сама утверждала)? Надежда Михайловна Левицкая жила в трехкомнатной квартире, прямо над балетной студией в Карнеги Холл. По мнению Виолет, ее гостиная вышла прямо из произведений Достоевского. Тяжелые бархатные драпировки почти не пропускали дневного света, погружая комнату в полумрак. Настольная лампа мадам Левицкой под стеклянным колпаком едва светилась. Мебели хватило бы на шесть комнат — диваны, оттоманки, этажерки. Повсюду валялись русские журналы и книги. На крышке огромного рояля теснились фотографии. Тут и царская семья, включая ее предполагаемого любовника Александра III. Над камином портрет молодой и красивой мадемуазель Левицкой, позировавшей в костюме Одетты. А под ним сидела сама пятидесятилетняя мадам Левицкая, все еще красивая, хоть и в морщинках. Она сидела в пыльном кресле, кутаясь в шаль, и разливала чай из серебряного самовара. — Так ты думаешь, что любишь его? — спросила она, выговаривая слова с сильным акцентом и вставляя в английский отдельные русские слова. — А кто он? Как его зовут? — Джейк Рубин. Он композитор, — ответила Виолет, сидевшая на оттоманке рядом с самоваром. — О, мадам, он самый замечательный мужчина! Он… — Да, да, я знаю… — прервала ее Левицкая, протягивая ей чашку с чаем. — Он красив, обаятелен, добр, заботлив — они все такие. И еще он женат, бедняга. И из того, что я слышала, она ужасная женщина, эта Нелли Байфилд. Ты попадешь в большую беду. А твоя мама? Боже мой! Я даже боюсь этой мысли! — Знаю, — простонала Виолет. — Поэтому я и пришла к вам. Я не знаю, что делать. — Когда я была любовницей Его Величества… — она закрыла глаза и улыбнулась. — Ах, какой он был любовник! Какой мужчина! Боже мой! Она снова закрыла глаза. — Так вот: когда я была его любовницей, я выучила самое главное правило игры — выдвигать условия. Виолет, казалось, была озадачена. — Торговаться? Как? — Сделай небольшой шаг вперед и посмотри, что он делает. Затем сделай другой небольшой шаг. Посмотри, что он предлагает. И выдвигай условия. Не торопись, говоря «все или ничего». Иди вперед медленно. Торгуйся. Ты имеешь то, что он хочет. Заставь его за это платить. — Но мне не нужны деньги… — Боже мой, ты не думаешь ни о чем. Ты думаешь, что любишь его, а он уверяет, что влюблен в тебя, вот и проверь, насколько сильно он тебя любит. Настолько ли, чтобы оставить свою проститутку-жену и сделать своей женой тебя? Хм? Мы не думали об этом? Виолет выглядела задумчивой. — Это решило бы многие проблемы, — сказала она. — Конечно. Ты не слишком хороша для роли любовницы, моя дорогая. Ты слишком буржуазная — никакой наступательности! Но пусть наступает он! Пусть он думает, что ты хочешь быть его любовницей. Конечно, у любовницы должна быть своя квартира. Так? Вот и посмотри, готов ли он купить тебе квартиру? И ты богатая девочка, привыкшая жить в роскоши. Значит это должна быть красивая квартира. Вот и посмотри, что он будет делать. И при этом, дорогая, говорить всегда надо мягко, но пользовался тем, что ты имеешь. Понятно? Заставь его немножко сходить с ума. Это для мужчин всегда хорошо. Еще чаю, дорогая? — Нет, спасибо. А что, если он согласится на хорошую квартиру? Что мне делать тогда? Мои родители не позволят мне жить в квартире, которую кто-то оплачивает… — Совсем не обязательно там жить. Продолжай торговаться. Тебе надо, чтобы квартира была отремонтирована заново, прежде чем ты въедешь туда. Тебе не нравятся гардины. Кухня грязная. Всегда можно что-нибудь найти. И пока он вкладывает больше и больше, время идет, а он влюбляется все сильнее и сильнее, а потом ты говоришь ему, что он, похоже, женат не на той женщине. Понятно? Но держись за то, что у тебя есть. Это деньги в банке. — Это так вы вскружили голову царю? — С царями все по-другому. Кроме того, когда я встретила его, у меня не было ничего, что предложить. Она, мерцая своими пятью серебряными браслетами, вновь наполнила свою чашку из Самовара. «Выдвигать условия, — подумала про себя Виолет. Что ж, это не очень романтично, но, может, она права. Будет забавно посмотреть, что на все это скажет Джейк…». Но, когда Виолет вернулась в родительский дом, у нее на этот счет появились новые идеи. Рабочий кабинет Джейка на третьем этаже его городского дома раньше служил комнатой для горничной, и потому был необычайно мал, поскольку заботы о комфорте горничных не входили в планы бывших хозяев дома. Но эта комната идеально подходила для Джейка. Он перенес туда свое черное пианино, маленький столик и стул, а также диванчик, чтобы отдохнуть, когда вдохновение покидало его. Когда он работал, он наглухо закрывал окно плотной зеленой шторой, чтобы ничто не отвлекало его. Комната напоминала монашескую келью, но именно здесь Джейк написал огромное число своих песен. На Тие Пан Элли его даже прозвали «Фабрика по производству песен», и это считалось комплиментом, хотя и не очень завидным. Джейк сидел за пианино, работая над новой песней «Я помню тебя, но почему ты забыл меня?», когда зазвонил его рабочий телефон на столе. Ожидая звонка от Абе Шульмана, он снял трубку. — Алло? — Джейк? Это Виолет Вейлер. Он медленно сел. Виолет. Деликатная, необыкновенная Виолет. Прошло уже две недели с того их обеда в китайском ресторанчике и с того времени, как он не видел ее. Он решил, что ее не заинтересовало его предложение. Но звук ее голоса вернул его в прошлое, в прошлое с ней, которое было очень приятным. — Я потерял вас, — сказал он. — Как дела? — Я думала о вас, — ответила она, и ему показалось, что ее голос звучит как-то по-другому, может более низко, может… обольстительно? Виолет? — Я хотела бы поговорить с вами о вашем предложении, — продолжила она. Он был весь внимание. — Да… хорошо! Когда я смогу увидеть вас? — Ну, вы знаете, с моей мамой это очень сложно. Но сегодня вечером они идут в оперу, и я смогу ускользнуть. — В какое время? — Начало в восемь, значит, они будут выезжать в половине восьмого, — сказала она тихим голосом. — Мама любит всегда приезжать в оперу пораньше, чтобы окружающие заметили ее драгоценности. Почему бы нам не встретиться перед нашим домом без пятнадцати восемь? — Отлично. Я приглашаю вас на ужин в Гринвич Виллидж. Я знаю там замечательный французский ресторан. Он услышал, как щелкнул телефон, когда она повесила трубку. Поскольку каждый вечер Нелли проводила в театре, то Джейк все это время мог пользоваться свободой, что имело свои неоспоримые преимущества, и без пятнадцати восемь он сидел на заднем сидении такси напротив дома Вейлеров и поглядывал на парадную дверь. Десятью минутами раньше мистер и миссис Вейлер вышли из дому, чтобы отправиться в оперу. Сейчас Джейк увидел, как открылась дверь, и из нее торопливо выскочила Виолет. Поверх ее желтого платья на ней был плащ и в руках зонтик. Джейк вышел, чтобы открыть для нее дверцу такси. Когда они оба сидели на заднем сидении, он дал шоферу адрес ресторана, затем взял Виолет за руку и улыбнулся ей. — Я так рад, что вы позвонили, — сказал он. — Я очень рад. Он придвинулся к ней и поцеловал ее в губы. Ей это понравилось, но голос мадемуазель Левицкой стоял в ее ушах: «Держись за то, что у тебя есть». Ресторан назывался «Ле Бек Фан» и находился на Восточной Четвертой улице, недалеко от реки Гудзон, в очаровательном квартале небольших кирпичных домов. Он находился в подвале одного из этих домов. Когда, войдя, они оставили там свои плащи, метрдотель, знакомый Джейка, провел его в зал и указал на лучший столик у окна, за которым открывался вид на улицу и на топавших под дождем пешеходов. — Месье заказал шампанское, — улыбнулся официант, помогая Виолет сесть. — О, Джейк, это замечательно! Официант открыл бутылку и стал разливать шампанское. — За нас, — поднял бокал Джейк. — За любовь, — ответила Виолет. Отпив немного, она поставила бокал на место. — Не думаете ли вы, что нам надо будет снять квартиру? — Извините? — Квартиру. Я имею в виду, если у нас будет любовная связь — и, ах, Джейк, я так мечтаю об этом! Дрожь ваших страстных поцелуев! Но, так или иначе, мы не сможем этим заниматься у меня дома, и у вас тоже, а я не собираюсь жить в каком-нибудь второсортном отеле. Поэтому нам надо будет подобрать квартиру, куда я смогла бы переехать, как хозяйка. И она должна находиться в Верхнем Ист-Сайде. Мама не разрешит мне жить в каком-нибудь другом месте. Джейк выглядел ошарашенным. — Вы думаете, что ваша мама позволит вам когда-нибудь переехать в квартиру? Даже в квартиру в Верхнем Ист-Сайде? — спросил он. — Это будет трудно, но я решилась. Она не может руководить мною всю жизнь. И вы должны будете платить за эту квартиру. — Конечно. — И я думаю, вы должны будете давать мне какое-то количество денег на расходы. У меня такое чувство, что родители не захотят помогать мне, если я стану вашей любовницей, так что это придется делать вам. Когда мне будет двадцать один, я стану членом трастового фонда, но сейчас у меня ничего нет. Джейк выглядел еще более ошарашенным. — На расходы… Конечно. — И одежду, и еду… но давайте не будем говорить об этом сейчас. — Нет, давайте поговорим о вас и обо мне. Я не могу сказать, как я счастлив… — О, я знаю, дорогой, — она улыбнулась. — Я тоже счастлива. Это моя первая любовная связь. «Выдвигай условия». Но мы должны быть практичны. Завтра я начну просматривать список квартир, которые сдаются, но мне надо представлять, какую сумму вы готовы уплатить. Какую, дорогой? Джейк уставился на нее думая: «Иисусе, что случилось с этой воздушной балериной? Что случилось с «мисс невинность»? Она разговаривает, как прожженный брокер по недвижимости». — Ну, я не знаю… Какую вы захотите… — Хорошо, я посмотрю и, если мне что-то очень понравится, я дам вам знать. Договорились? И нам нужно будет там пианино? Вы же не откажетесь исполнять мне там свои песни? Можно, мы купим пианино, Джейк? Это будет так романтично. — Да… конечно. Почему бы и нет? Я возьму одно в аренду… «Иисусе, это будет стоить мне целое состояние!» Виолет увидела в его глазах ужас, и его взгляд так рассмешил ее, что она не смогла удержаться и расхохоталась. — Что смешного? — спросил он, удивленный. — О, вы! О… — она прикрыла рот ладошкой, пытаясь сдержать безудержный смех. — По-моему, я перебрала с условиями. — Вы, что? — Мадам Левицкая… Я пошла к ней на урок «любовной связи», потому что я решила, что она знает, как мне надо держаться с вами… — она опять рассмеялась. — И она сказала мне, чтобы я выдвигала условия… только, я думаю… я думаю, что я напугала вас до ужаса! Джейк начал смеяться тоже. — Вы ходили к мадам Левицкой? Она, все еще смеясь, кивнула. — Да, вы напугали меня до ужаса. И он расхохотался так же сильно, как и она. «Бриллиантовая Подкова» Метрополитен Опера была самым консервативным бастионом нью-йоркского общества, а ложу номер 7 миссис Астор называли «троном высшего света Америки». Евреям, правда, не разрешалось покупать ложи, хотя они могли снять ложу на какие-то отдельные спектакли. И это, несмотря на то, что двое из них — Отто Кан и Саймон Вейлер — были самыми крупными вкладчиками в оперу на Бродвее и Тридцать девятой улице. Представление «Тоски» в этот вечер давалось для Бельгийского Комитета Помощи, и благодаря тому, что Саймон Вейлер пожертвовал Комитету пятнадцать тысяч долларов, ему было деликатно разрешено снять по этому случаю ложу 32. Там собрались все сливки нью-йоркского общества. Поэтому на этот вечер миссис Вейлер надела всю свою тяжелую артиллерию. Для Ребекки это означало бриллиантовая с рубинами тиара на голове, колье из бриллиантов с рубинами на шее, подобного типа серьги, три бриллиантовых браслета, кольцо с бриллиантовым солитером в сорок каратов и еще театральный бинокль с инкрустацией из драгоценных камней, который стоил семьдесят пять тысяч долларов. И при таком количестве драгоценностей она не чувствовала себя ни перенасыщенной украшениями, ни вульгарной — в соседней ложе на даме было семь бриллиантовых браслетов. По установленным светским обществом в Опере законам было принято уходить после первого действия, поскольку ни музыкой, ни пением никто в обществе не интересовался. Оперу посещали, главным образом, потому, что людям просто было необходимо где-то появляться, но в этот вечер был особый случай. Во-первых, потому что это было гала-представление, а, во-вторых, потому что «Тоска» — и вполне заслуженно — была для многих любимой оперой, в том числе и для Вейлеров, оставшихся до конца. Когда опустился занавес, миссис Вейлер поднялась со своего позолоченного кресла, и Саймон накинул ей на плечи длинную горностаевую пелерину. Затем они с достоинством направились к выходу, перебрасываясь приветствиями и отдельными репликами со своими друзьями, разодетыми в меха и усыпанными драгоценностями. У выхода ожидала длинная очередь лимузинов и кучка зевак, пришедших, несмотря на промозглую осеннюю погоду, поглазеть на парад представителей высшего света. Когда они приехали домой, дворецкий принял у них пальто, и Ребекка спросила: — Виолет уже в постели? — Нет, мадам. Она куда-то ушла. — Ушла? Она мне ничего не сказала, что собирается куда-то пойти. А с кем она пошла? Грандиозная грудь Ребекки вздымалась, а с нею вздымались бриллианты и рубины на семьсот тысяч долларов. — Но что-то она должна была сказать? В этот момент открылась входная дверь, и поспешно вошла Виолет. Увидев родителей, она застыла на пороге. Виолет рассчитывала опередить их и быть дома до их возвращения из Оперы. Но вечер с Джейком доставил ей так много удовольствия, что она потеряла счет времени. И вот ее мамочка развернулась в ее сторону. — Где ты была? — прогремела она. — Я проголодалась и отправилась в закусочную, — ответила Виолет, закрывая дверь. Ребекка посмотрела на ее желтое вечернее платье. — Ты ходила в закусочную в этом платье? Сама идея идти в закусочную мне кажется совершенно идиотской, учитывая, какую изысканную еду для тебя готовят дома, но одеваться в вечернее платье, чтобы пойти в закусочную — это абсурд! — Так или иначе, — решительно ответила Виолет, обгоняя своих родителей на лестнице, — я была в закусочной. Всем спокойной ночи. Ее мать смотрела ей вслед, когда она поднималась по мраморной лестнице. — Она лжет, — прошептала она мужу. — Послушай, Ребекка, оставь ее в покое. Иногда мне кажется, что ты слишком строга к ней. Она повернулась к мужу. — Никогда, слышишь, никогда нельзя быть слишком строгой к собственной дочери, — на высоких нотах заявила она и повернулась к дворецкому. — Когда она ушла? — Сразу после того, как вы уехали в оперу, мадам. — Видишь? — воскликнула она. — Она лжет! Четыре часа в закусочной? За это время она должна была бы съесть все салаты в Нью-Йорке. Я должна поговорить с девочкой. Закусочная, как же! И она решительно направилась вверх по лестнице. Виолет расчесывала волосы, когда в комнату ворвалась ее мать. Увидев нагруженный драгоценностями военный корабль в красном бархатном вечернем платье, она вздохнула. — Джервис сообщил мне, что ты ушла из дома сразу же после нас, — сказала она. — Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я поверю, что ты провела четыре часа в закусочной? Виолет продолжала расчесывать волосы. — Ты не можешь поверить. Чего ты хочешь, мама? Она отложила расческу и повернулась к матери. — Ты когда-нибудь перестанешь давить на меня?! — воскликнула Виолет. — Я не давлю на тебя — я просто выполняю обязанности обеспокоенного твоей судьбой родителя. Где ты была? — Это тебя не касается! Виолет рванулась в ванную комнату и захлопнула за собой дверь. — Виолет! Ребекка пересекла комнату и постучала в дверь. — Виолет, выходи! Выходи немедленно! Дверь приоткрылась, и Виолет вышла из ванной. — Да, мама. Что ты хочешь? — Ты прекрасно знаешь, что я хочу. Где ты была сегодня вечером? Виолет тяжело вздохнула. — Хорошо, если ты хочешь правду. Я ужинала в Гринвич Виллидж с человеком, в которого, я, кажется, влюбилась. И тебе лучше привыкнуть к этой мысли, потому что я влюбилась в него серьезно. — Понятно, — сказала она ледяным тоном. — И кто этот человек, в которого, по твоему утверждению, ты влюбилась? Виолет села на кровать и стала снимать туфли. — Джейк Рубин, — ответила она. Невыносимо долгое молчание. Виолет встала с постели, чтобы отнести туфли в гардероб. — Я знаю, о чем ты думаешь, мама, так что не теряй время на длинную речь. Я знаю, что он «русский», я знаю, что он «не нашего круга», я знаю, что он женат. И несмотря на все это, я в него влюбилась. Он самый замечательный человек, которого я когда-либо встречала. Она открыла дверь гардероба и поставила туфли внутрь, удивляясь, почему ее мать не низвергла на нее ураган гнева. Когда она закрыла дверь гардероба, к ее еще большему удивлению матери в комнате не было. Из квартиры на Сниффен Корт, когда они с Джейком переехали в новый дом, Нелли взяла с собой черную горничную Фанни, и на следующее утро Фанни вошла к ней в спальню, когда Нелли сидела в кровати и читала «Варьетте». — Мисс Нелли, — сказала она, — внизу вас ожидает гостья. Нелли отложила «Варьетте». — Гостья? Кто это, Фанни? — Какая-то очень важная, если вы спросите меня. Она приехала в таком длиннющем «роллс-ройсе» и с таким красивым шофером. Ух! Как мне понравился шофер! — Кто это, Фанни? — Вот ее карточка, мисс Нелли. Ее зовут миссис Вейлер, или как-то так. Нелли повертела карточку. — Миссис Саймон Вейлер, — сказала она уважительно. — Она выглядит очень богатой, мисс Нелли. — Она и есть очень богата, — сказала Нелли, сбрасывая ночную рубашку. — Слышала когда-нибудь о сети универмагов Вейлера? Так вот это она. — Правда? Мне нравятся эти магазины. На прошлой неделе в витрине я видела премиленькое платьице, но оно для меня очень дорогое. Нелли, не слушая ее, помчалась в ванную. — Достань мое платье цвета слоновой кости, то, которое с поясом, а затем скажи ей, что я спущусь через десять минут. И спроси, не хочет ли она кофе или чай. И будь вежливой. — Да, мисс Нелли. «Интересно, что ей надо», — подумала Нелли, засунув зубную щетку в рот. Через пятнадцать минут Нелли спустилась в гостиную. Ребекка Вейлер в твидовом костюме и шляпе с огромным пером, как статуя, сидела в кресле. — Миссис Вейлер? Я Нелли Рубин, — сказала она, пожимая руку в перчатке. — Как поживаете, миссис Рубин? — спросила миссис Вейлер, пожав протянутую руку, но не сдвинулась с места. — Извините за этот неожиданный визит. Надеюсь, я не причинила вам неудобств? — Нет, нет. Фанни предлагала вам кофе? — Она предложила, но я отказалась. Сегодня утром я уже выпила две чашечки кофе. Третья пойдет во вред, что я не одобряю. — Понятно. «Дружеский тон, — подумала она, садясь. — И такая теплая и неформальная». — Слушаю вас, — она улыбнулась. — Что я могу сделать для вас, миссис Вейлер? Ребекка посмотрела своими холодными глазами на Нелли. «Привлекательная, но дешевая», — подумала она. — Миссис Рубин, думаю, что это не будет приятно нам обеим. Ваш муж дома? — Да, он наверху, в своем кабинете. — Значит, он не может подслушать наш разговор? — спросила она. — О, нет. «В чем дело?», — подумала она. — Тогда я перейду прямо к делу. Меня могут обвинить в старомодных взглядах на жизнь и на супружество, но я твердо убеждена, что, когда люди связаны супружескими узами, это обязанность каждого из супругов сохранять им святую верность. Вы разделяете эти взгляды, миссис Рубин? — Ну… — Нелли улыбнулась, подумав, что она уже дважды изменяла Джейку. — Да. Полагаю. — Вы говорите это не очень уверенно, миссис Рубин. Разве можно только «полагать», что узы брака священны? — Извините, миссис Вейлер, но я бы хотела знать, к чему вся эта прелюдия? — Очень просто. Ваш муж завел роман с моей дочерью, — сказала она. Нелли была изумлена. — Джейк? — прошептала она. — По-моему, его зовут именно так. — Но когда? Как? — Они знакомы уже некоторое время. Виолет очень утонченная и ранимая девочка, но она невинна, миссис Рубин. Очень невинна. И у нее нет защиты от притязаний вашего мужа, и я боюсь за ее девственность. Конечно, моя симпатия распространяется и на вас, так как вы оказались жертвой мужской двуличности. Именно поэтому я и явилась к вам предупредить вас об опасности вашему семейному спокойствию. Вы должны остановить вашего мужа, миссис Рубин. Остановите его прежде, чем ой испортит мою дочь! И ваш брак, конечно, тоже. — Сколько лет вашей дочери? — спросила Нелли. — В следующем месяце ей будет двадцать. «Джейк решил приударить за юными девочками, — подумала она. — Надо же, этот хитроумный ублюдок». Она изобразила трагический взгляд: — Не могу передать, как я благодарна вам за то, что вы пришли ко мне, миссис Вейлер. Конечно, я шокирована — шокирована! — тем, что мой муж «завел роман», как вы изволили выразиться. Но вам нечего опасаться. Я положу этому конец. Ребекка немного расслабилась. — А я, уважаемая леди, очень рада слышать это от вас. Мы, к сожалению, живем в век утраченной морали. И очень приятно сознавать, что хотя бы некоторые жены, как вы, еще верят в вечные истины. Она поднялась и протянула руку. — Было очень приятно познакомиться с вами, дорогая. Мне совершенно ясно, как повезло вашему мужу, что он выиграл вас. Нелли также поднялась. — Спасибо, миссис Вейлер. И мне было приятно познакомиться с вами. — Надеюсь, мы сумеем предотвратить трагедию. Провожая ее к двери, Нелли подумала: «Чертов Джейк! Но я знаю, как отомстить ему…» ГЛАВА СОРОКОВАЯ В этот вечер, когда шофер привез ее в Новый Амстердамский театр, Нелли сказала ему: — Билли, сегодня после спектакля я собираюсь познакомиться с новой ролью и не знаю, как долго я задержусь. Я доеду домой в такси. — Да, мисс Нелли. Но вместо этого после спектакля она взяла такси и поехала в Гринвич Виллидж. — Вот этот дом, — сказала она водителю, и машина лихо подкатила к дому штаб-квартиры выборной кампании Марко. Весь дом был погружен в темноту, кроме окон на верхнем этаже. И именно верхний этаж интересовал Нелли. Она вышла из такси, расплатилась и, поднявшись на три ступени, позвонила. Когда в окошечке над дверью загорелся свет, Марко открыл дверь. Он был в банном халате и босиком. Он очень удивился, когда увидел ее. — Нелли! Что ты здесь делаешь? — Ну, поскольку ты никогда не пригласишь меня на этот обед, о котором я говорила, я подумала, что, может быть, ты пригласишь меня выпить по стаканчику на ночь? Похоже, это его не очень обрадовало. — Я как раз собирался лечь… — он поглядел в обе стороны пустой улицы, понимая, что если бы его увидели, то это не способствовало бы его политическому успеху. Он отступил в сторону: — Ну, входи. Она вошла в узкую переднюю, и он захлопнул дверь. Затем он повернулся и посмотрел на нее. На ней были бархатное пальто цвета соболя и синее платье. На голове черная бархатная шляпка с большими опущенными полями. Своим роскошным видом она искушала. — Джейк знает, что ты здесь? — спросил он. — Конечно, нет, — она улыбнулась. — Ты не хочешь пригласить меня подняться? — Нет. И, Нелли, думаю тебе лучше вернуться домой сейчас. Передняя была столь маленькой, что они стояли почти рядом. Она обвила руками его шею. — Я знаю, как ты относишься к Джейку, — прошептала она, — но он никогда не узнает. Я хочу тебя, Марко. Я хочу тебя больше, чем какого-либо мужчину в своей жизни… Не заставляй меня умолять… пожалуйста… Ты ведь не думаешь, что Джейк сохраняет мне верность. Правда? Она просунула руку к нему под купальный халат и стала гладить его грудь. — Он завел себе девятнадцатилетнюю девочку. А если он может развлекаться, то почему мы не можем? Ощущение от ее руки под халатом сводило его с ума. Медленно он обнял ее. Чуть приоткрыв рот, он прикоснулся к ее губам. Их поцелуй в узкой передней продолжался почти минуту. — Займись со мной любовью, — прошептала она. — Сделай меня счастливой, дорогой… Вдруг он резко оттолкнул ее. — Убирайся отсюда, — спокойно сказал он. — Убирайся отсюда! Она слегка улыбнулась и повернулась к нему, снова просунув руку ему под халат. — И не говори мне, что ты этого не хочешь! Он схватил ее за запястья и оттолкнул ее руки. — Конечно, я хочу. Вот в чем проблема! Но я не собираюсь делать этого Джейку! — Сделай это… — она улыбнулась. — Мне этого хочется. — Я не хочу этого слышать! — Мне нравится твой гнев. Он возбуждает! Он закрыл глаза. — О, Боже, Нелли не усложняй! Я не буду этого делать. Не с женой Джейка… единственного человека в мире! — он открыл глаза, и они ярко засверкали. — Иди отсюда к черту! И ты, дура, если хочешь изменить такому человеку. Он — лучшее, что было у тебя в жизни. Теперь разозлилась она. — Хорошо, я уйду, — сказала она. — Но, знаешь, что я собираюсь сказать Джейку? Что ты завлек меня. Нет, лучше я скажу ему так: я скажу ему, что ты завлек меня сюда и попытался изнасиловать. Он так сильно оттолкнул ее, что она больно ударилась о стену. — Ты скажешь ему это, и я убью тебя! Понятно? Ты можешь изменять ему с кем угодно, но ты не скажешь ему, что ты сделала это со мной. Потому что Джейк — мой друг. Поэтому можешь не стараться! Он произнес это с такой настойчивостью, что она на самом деле испугалась. Но она не подала вида. Нелли подошла к двери и открыла ее. — Я отомщу тебе за это, — спокойно сказала она. — Как-нибудь. И тебе. И Джейку. Она вышла из дому. Марко, закрыл дверь, облокотился на нее. «Боже, — подумал он. — Джейк, ты помог мне, когда я сбежал с Эллис Айленда, и за это я никогда не стану крутить с твоей женой, но, Боже, как близок я был к этому». И он медленно стал подниматься по лестнице наверх. После ужина с Виолет в «Ле Бек Фан» Джейк совершенно потерял голову. Но, когда он вернулся домой, он сказал себе, что Виолет имеет право точно знать, как будут складываться их отношения. Кроме всего прочего, по закону она была несовершеннолетней. Ее мать, до смешного «правильная», обожала общепринятые моральные устои Общества. И он понимал, что, сделав Виолет своей любовницей, он погубит ее в глазах ее родителей и ее друзей. Возможно, сейчас она рвется к свободе и свободной любви, но пройдет лет пять, ее желания могут измениться, ее потянет к респектабельности, но будет уже поздно! Может ли Джейк взять на себя такую ответственность? Он начинал понимать, что его чувство к ней куда сложнее, чем он представлял поначалу. К сексуальному желанию и восхищению ее юностью примешивалась почти отеческая забота о ней, которая, возможно, являлась не только результатом их разницы в возрасте, но также и протестом, вызванным полной независимостью Нелли. Ответ был один: он должен развестись с Нелли и жениться на Виолет. Но проблема была в том, что была еще и Лаура. Ни в чем неповинная Лаура. Лаура, безнадежно отстававшая в развитии. Джейк знал, что Нелли в душе отказалась от своей дочери, когда обнаружила, что она развивается не совсем нормально, но станет ли Виолет лучшей матерью? Помимо чисто человеческого сострадания, Джейк полностью отдавал себе отчет в том, что Лаура была отнюдь не легким ребенком для того, чтобы жить вместе. За ней нужно было постоянно следить и во всем помогать. Ее здоровье было значительно слабее, чем у нормальных детей. Деньги, которые имел Джейк, во многом облегчали положение — он имел возможность нанять миссис Флеминг. Но захочет ли Виолет постоянно омрачать свою жизнь проблемами больного ребенка, который не был даже ее собственным? Мадемуазель Левицкая посеяла семя сомнения в душе Виолет, но оно вызвало и решение Виолет найти самой для себя квартиру, платить за нее и жить там. Нескольким из ее сверстниц удалось отделиться от родителей и начать самостоятельную жизнь, хотя и не без боя, поскольку традиция, что девушки должны жить со своими родителями до замужества, была еще сильна. Виолет просто заразилась идеей жить отдельно от подавлявшей ее личность матери, потому что прекрасно понимала, что в значительной мере сложность отношений с миссис Вейлер происходила от того, что они жили под одной крышей. И Виолет стала подыскивать в газетах объявления о сдаваемой квартире. Через два дня после ее ужина с Джейком во французском ресторане она решила позвонить ему и сказать, что он освобождается от необходимости платить за квартиру, потому что она это будет делать сама. Она знала, что Джейк начинает работать у себя в кабинете где-то около десяти утра. Она подождала до пяти вечера и набрала его номер. К ее удивлению, ей никто не ответил. Она подошла к полукруглому окну в углу дома, откуда открывался великолепный вид на Пятую авеню и на парк. Ей будет недоставать этого вида. Ей будет жаль своей спальни, белой, с белыми занавесками на окнах. На кровати валялись ее самые любимые игрушки — животные, среди которых она больше всего любила мишку Гордона. Повсюду в спальне были расставлены фотографии ее любимых «звезд» балета, среди которых великий русский танцовщик Нежинский, ставший причиной стычки между Виолет и ее матерью. В прошедшем апреле Нежинский приехал в Нью-Йорк, где дебютировал в Метрополитен Опера, и, разумеется, Виолет захотелось увидеть его. Мать отказала ей в этом на том основании, что танцы Нежинского были непристойны. Миссис Вейлер знала все о пользовавшейся дурной славой постановке балета «Полуденный сон Фавна», во время которого он изображал на сцене с помощью шелкового шарфа мастурбацию, и миссис Вейлер не пожелала, чтобы дочь видела это. Через пятнадцать минут Виолет снова набрала номер Джейка, и на этот раз он ответил. — Это Виолет! — сказала она. — О! — Тебя что-то беспокоит? — Моя дочь больна. Она простудилась, но врач боится, что простуда перейдет в воспаление легких. — О! Мне очень жаль… — У нее поднялась высокая температура. Я… Она подождала, пока он закончит фразу, но он этого не сделал. — Надеюсь, она скоро поправится, — сказала Виолет. — Но мы несколько обеспокоены. — Тогда не буду больше отнимать время. — Извини. — Нет, нет. Я все понимаю. До свидания, Джейк. Я безумно без тебя скучаю. Она повесила трубку и снова вернулась к угловому окну полюбоваться Пятой авеню. Он упомянул о дочери вскользь, и Виолет почувствовала, что он не любит говорить на эту тему. Впервые она стала осознавать, что у него есть другая жизнь, что она провела с ним всего несколько каких-то часов и что на самом деле она знает о нем очень мало. Она знала только то, что было известно всем. Что он приехал из России девять лет тому назад иммигрантом без цента в кармане и что он добился фантастического успеха на Бродвее. Она знала, что он добрый и благородный, и что с ним очень приятно и легко общаться. Она знала, что произвела на него впечатление. Но она ведь ни разу не встречалась с его женой. Она видела ее только на сцене. Виолет вдруг поняла, что, поощряемая мадемуазель Левицкой, она хотела разрушить чей-то брак, украв у другой женщины мужа. И, если смотреть на это с такой точки зрения, то это выглядело отвратительно. И она решила, что станет подыскивать для себя отдельную квартиру. ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ — Моя дорогая, из всех приемов, которые устраиваются сегодня вечером в Нью-Йорке, это единственный, представляющий хоть какой-то интерес, — заявила Уна, поднимаясь вместе с Ванессой по ступенькам городского дома на Барроу-стрит в Вест Виллидж. — Кэрол пригласила джаз-оркестр, пользовавшийся бешеным успехом в Париже. Хит сезона. Можешь представить? Руководителя зовут Роско Хайнес. Он и его жена только что приехали в Нью-Йорк из Рио, и Кэрол говорит, что этот джаз какой-то совсем языческий, и перед ним просто невозможно устоять. Как и перед тобой в этот вечер, моя лапочка! Я не могу не осыпать тебя поцелуями. И я, вероятно, так и сделаю. Она с любовью потрепала ее по щеке, и Ванесса ощутила трепет наслаждения и в то же время неясную опасность. Общение с Уной будто возвращало ее к годам, проведенным в школе для девочек, где Ванесса часто влюблялась в девочек. При этом влюбленность была так сильна, что ей сопутствовали и любовные письма, и поцелуи. Но тогда ее никогда не охватывало чувство стыда или вины, потому что мысль о том, чтобы вступить далее в определенные сексуальные отношения, просто никогда не приходили ей в голову. И если Виолет должна была пойти в Публичную библиотеку, чтобы разобраться в некоторых фактах реальной жизни, то вряд ли следует удивляться, что Ванесса никогда ничего не слышала о лесбиянках, и поначалу ее дружба с Уной казалась такой же невинной, как и ее школьные влюбленности, о которых Ванесса вспоминала с такой нежностью. Но Уна заинтересовала ее не только, как человек или как бунтарь против устоев общества, что было близко Ванессе. Она привлекала Ванессу потому, что та всегда чувствовала себя гораздо комфортнее с женщинами, чем с мужчинами. Ванесса исключила из своей жизни своего мужа, Марко, а потому невольно искала кого-то нового, чтобы заполнить эту пустоту. Но чем дальше, тем внимание и заботы Уны стали все больше приводить Ванессу в замешательство. Поцелуи Уны становились такими пылкими, что доводили Ванессу до сексуального возбуждения, и это ее очень пугало. Уна достаточно рассказала ей о Кэрол де Витт и ее друзьях, так что в богемной вечеринке скульпторов она приобщалась к чему-то настолько же привлекательному и восхитительному, насколько опасному. Но все это было ей так любопытно, что она не могла сказать «нет». Дверь открыла высокая женщина в мужском смокинге. Ее каштановые волосы были подстрижены на мужской манер, а в левом глазу она носила монокль. Ей было чуть больше тридцати, она была довольно красивая. В руках она держала бокал шампанского. За ее спиной были слышны зажигательные звуки джаза и гул голосов. — Кэрол, дорогая, — сказала Уна, входя в дом и целуя хозяйку в щеку. — Это Ванесса. Я предупредила ее, что ее многое поразит на твоей вечеринке, а что-то, может, и вызовет ее протест. — Я очень надеюсь, что вы не станете добивать ее до конца, — добавила она шепотом. — Она купила «Обещание весны». Улыбка Кэрол напоминала первые зимние заморозки. Ванесса могла понять, почему эта женщина-скульптор, дочь богатого чикагского торговца зерном, считает себя вампиром. Она была похожа на одну из сестер графа Дракулы. — Я знаю, кто такая Ванесса, — произнесла Кэрол со всей теплотой, на которую способна большая белая акула. — Пожалуйста, входите, но я не думаю, что ваш муж получит здесь много голосов. Джаз играл слишком громко, чтобы при этом можно было еще и думать, но напоминание о Марко заставило ее чуть съежиться. И, хотя она уже совсем не любила его, он все еще оставался ее мужем и отцом ее сына. В Гринвич Виллидж находился офис его штаб-квартиры, и вряд ли присутствие его жены на вечеринке у Кэрол станет полезным вкладом с ее стороны в его предвыборную кампанию. И будто прочитав ее мысли, Уна схватила ее за руку и повела в переполненную людьми, прокуренную студию. Гостями были представители обоих полов, но женщины держались с женщинами, мужчины с мужчинами. Впрочем, было и несколько более традиционных пар. Некоторые мужчины были в смокингах, но в основном они тяготели к чему-то более женственному: бархатным курткам художников и несколько странным одеяниям, представляющим вариации на тему костюма тореадора. А один очень пьяный молодой человек сидел развалясь прямо на полу совершенно голый. На женщинах были либо мужские костюмы, как у Кэрол, либо свободные неряшливого вида блузы и юбки. Уна была одной из немногих, одетых в красивое женское платье. — Вот! — воскликнула она. — Разве это не великолепный декаданс? Насколько, милая, это интереснее, чем мужчины, танцующие с женщинами, что, если вдуматься, так заурядно. Потанцуем? И, прежде чем Ванесса успела сказать «да» или «нет», Уна обняла ее и повела в толпу танцующих. Сначала Ванесса чувствовала себя напряженно, но после того, как Уна прижалась своей нежной щекой к ее щеке, ей показалось, что это ей даже приятно. — Знаешь, дорогая, что слово «джаз» происходит от африканского диалекта и что оно означает «сперма»? Так что джазовая музыка сексуальная, и я нахожу ее совершенно умопомрачительной. Разумеется, столетие назад дерзким и даже вызывающим считался вальс, и, я уверена, что кто-нибудь напишет докторскую диссертацию на тему отражения эволюции в сексе в танцевальных формах. Почему ты выглядела такой расстроенной, когда Кэрол упомянула о твоем муже? — А ты не догадываешься? — Ах, сердце мое, тебя, как пятнадцатилетнюю девочку, мучает немного чувство вины за то, что ты здесь — дом номер 20 по Содом-стрит. Ну, хорошо. Думаю, это можно понять. Ты любишь Марко, дорогая? Поскольку ты теперь почти не видишься с ним, не думаю, что ты желаешь его. — Я бы предпочла не обсуждать это. — Ах! Но мы должны поговорить. Вот мы танцуем щека к щеке, и уже до боли очевидно, что я безумно, страстно люблю тебя. А Марко любит тебя так же безумно? — Нет. — И ты тоже не любишь его. Верно? — Уна, пожалуйста, давай переменим тему… — Нет! Настало время нам быть совершенно откровенными друг с другом. Почему ты вышла за него замуж? Ты ведь должна была догадываться, что он охотился за твоими деньгами. — Тогда я этого не понимала… Он переспал со мной. Знаешь, он был, как бог. — Да, ты можешь иметь всех богов Олимпа, если спросить меня. Развратных, волосатых скотов. Известно, что Бог создал сначала Адама, и, поняв, что создал нечто низменное, грязное, создал Еву, которая стала его триумфом. Но ведь ты позволила ему переспать с тобой? Не так ли? Потому что ты хотела выйти замуж? — Да… Ах, я не знаю… — Ты хотела, чтобы у тебя был муж, потому что ты боялась быть непохожей на других, быть до конца сама собой. А твоя истинная сущность, действительно, непривлекательна для мужчины. Разве не так? Ты не обязана отвечать. Я знаю. Более того, ты считала, что Марко беден, что он — никто, что ты сможешь управлять им. И он был рядом, и ты ухватилась за него. Разве не так? — Пожалуйста. — Посмотри правде в глаза, Ванесса мы любим друг друга. И она перестала танцевать, чтобы запечатлеть поцелуй на губах Ванессы. Поцелуй, в который она вложила столько страсти, что Ванесса не сумела противостоять этому. — Черт возьми! — сказал Роско Флоре, продолжая дирижировать оркестром. — Здесь больше лесбиянок, чем в Париже. Что творится с Нью-Йорком? — Не знаю, — ответила его жена. — Для меня все здесь выглядит фальшиво, как священник, одетый в борделе в сутану. Знаешь, Роско, я боюсь, это была не очень хорошая затея. — К черту! Она заплатила наличными. И ты знаешь такую мудрость — ты понравился им, и они сделали тебя: из ничего — нечто. Ну, хорошо, поднимайся и спой им «О, мой мужчина». Сейчас мужики наделают в штаны. Флора встала со своего места и подошла вместе с Роско к пианино. — Леди и джентльмены, — объявил он с ухмылкой, — хотя и довольно трудно сказать, кто есть кто… Из полупьяной толпы раздался смех. — Моя жена споет вам песню, которую она впервые спела в Париже «О, мой мужчина». Послушаем Флору Митчум! Флора была в роскошном обтягивающем черном платье. Оно идеально подчеркивало ее фигуру, и Уна одобрительно разглядывала ее. — Моя дорогая, — сказала она Ванессе после аплодисментов. — Говорят, они необыкновенны в постели. Ванесса, казалось, была потрясена. — О, нет! — Почему? И она рассмеялась. Флора начала петь, сначала на французском, потом на английском. Мысли Ванессы скакали от ее мужа, и сына, и отца… к Гарден Корт и «Северной звезде». Какой скучный и прогнивший был тот мир, и какой прекрасный был этот, по сравнению с тем. Она отказалась от того мира и от своего отца. Примет ли он это когда-нибудь? Но, какой бы он ни был мудрый, он будет ненавидеть это… Она почувствовала, как рука Уны обвила ее талию. Затем губами Уна коснулась ее уха и начала его медленно облизывать. Ванесса почувствовала, как она ослабевает. — Давай поднимемся наверх, — предложила Уна. — У Кэрол есть комната для гостей. — Нет… — Я люблю тебя, дорогая. Я боготворю тебя. И я хочу тебя, прямо сейчас… Она взяла Ванессу за руку и повела ее через толпу в холл. Ванесса последовала за ней, сначала немного упираясь, но затем подчинившись полностью настойчивости Уны. Уна повела ее по узкой лестнице наверх. Дым и музыка уплыли куда-то, когда Уна обвила ее руками и стала целовать ее, жадно, полуоткрытым ртом, ее язык проглаживал рот Ванессы. Ванесса никогда раньше не испытывала такого сильного желания. Уна прекратила поцелуи и прошептала, чуть не со злостью: — Скажи, что ты любишь меня! Ванесса с полузакрытыми глазами кивнула. — Я люблю тебя. — Скажи, что ты хочешь меня. — Я хочу тебя… — Хорошо. Пошли. Уна схватила ее за руку и повела в одну из крохотных спален. Только они закрыли дверь, как услышали внизу рев полицейской сирены. И затем крики и всхлипывания. — Что это? — в ужасе спросила Ванесса. Уна подошла к столу. — Это полицейский рейд. Черт! — Полиция? — Ванесса была в шоке. — Бежим! Через балкон. Скорей! Уна, распахнув окно, прыгнула вниз. Ванесса, онемев от ужаса, последовала за ней. Через четыре квартала Марко сидел в своем кабинете за столом, работая над речью, когда услышал звонок в дверь. Была половина девятого вечера. Его секретарши уже ушли домой, он был один и не ждал посетителей. Он открыл ящик стола и достал оттуда пистолет, который купил по настоянию Фиппса. Пока Сандро Альбертини не трогал его, но Марко приготовился и на этот случай. Выйдя в приемную, которая была завалена вырезками из газет, пепельницами с окурками и переполненными корзинами с мусором — Джин Файрчайлд был отличным менеджером кампании, но плохим хозяином — он подошел к двери. Держа пистолет в правом кармане пиджака, он отпер дверь левой рукой и открыл ее. За дверью стояла его жена. — Ван? Что..? Оттолкнув его, она бросилась в кабинет. Она выглядела такой расстроенной, что сначала он подумал, что она опять пьяна. Дрожа, она облокотилась на дверь. — Марко, — прошептала она, — ты будешь любить меня? Ты пустишь меня назад? О, Боже… — разрыдавшись, она бросилась к нему. — Ради Бога, что случилось? — Я была на вечеринке… а там был полицейский рейд… — Боже, что же это была за вечеринка? Она не ответила. — Ван, расскажи мне. Что это была за вечеринка? — повторил он вопрос. Она оттолкнулась его и глубоко вздохнула. — Вечеринка была… — она поколебалась. — Мужчины танцевали с мужчинами, а женщины с женщинами… Жестом полного отчаяния она закрыла лицо кулачками. — О, я не знаю, зачем я пошла… — Кто пригласил тебя? Кто был с тобой? — Моя подруга, с которой я познакомилась в «Сильвер Лейк»… Уна Марбери. Она владелица скульптурной галереи в Гринвич Виллидж. Она… — она остановилась, оторвав руки от лица. — О, ты не можешь понять. Боже, зачем я пришла к тебе? Он внимательно смотрел на нее, впервые начиная понимать ее. — Ван, — нежно сказал он, — что это за подруга, Уна? Она посмотрела на него налитыми кровью, виноватыми глазами. — Ты не сможешь понять. — Это было все, что она сказала, и открыла дверь. — Извини, что побеспокоила тебя. И она выскочила так же быстро как и вошла. Марко закрыл дверь и вернулся к себе в кабинет. Он шел медленно, будто в трансе. Он сел за стол и положил пистолет на место. «Боже мой, — подумал он, — Теперь я понимаю, почему она никогда не хотела заниматься любовью…». * * * Джейк сидел на пустой постели в комнате своей дочери, глядя на разрисованные Максфилдом Парришем сказочными персонажами стены, и думал, что делать теперь с этой комнатой. — Джейк, — сказала Нелли, — входя в комнату, — тебе не надо сидеть здесь. Это только может навеять на тебя меланхолию, что ни к чему хорошему не приведет. Он не ответил, он даже не пошевелился. Она подошла к нему и положила руку ему на плечо. — Мы ведь говорили, что ей повезет, если она доживет до двадцати, — продолжала она, — так что, может, так и лучше. Возможно, ей так лучше. — Ей лучше мертвой? — Да, лучше мертвой. Какая жизнь была бы у нее? Когда я смотрела на нее, у меня разрывалось сердце от мысли, как мало получит она от жизни. — Нелли, это я, Джейк. Не надо играть роль. — Это не роль — это правда. Он встал. — Во-первых, у тебя нет сердца, чтобы оно разрывалось. А во-вторых, ты никогда и не смотрела на нее. Единственный человек, которому будет лучше, это — ты, потому что у тебя больше не будет этой заботы. — Это низко говорить такие вещи! — Но это так. И знаешь, Нелли, меня это больше не волнует. Ты — такая. Я был поражен, что вчера после спектакля ты осталась дома с ней, когда она умирала — я был уверен, что ты пришлешь соболезнование. — Хорошо, сегодня после театра меня не будет дома, — ледяным тоном проговорила она. — И, если ты заявляешь обо мне такие вещи, можешь заниматься подготовкой к похоронам самостоятельно. Он печально посмотрел на нее. — Боже, как я мог когда-то влюбиться в тебя? — И что это означает? — Это означает то, что, по моему мнению, нам пора разводиться. Я больше не люблю тебя, Нелли. Внутри меня все мертво, как сама Лаура. Давай разведемся раньше, чем я начну тебя ненавидеть. На какое-то время она умолкла. — А может, я не хочу развода? — Я оставлю тебе кучу денег. Ты будешь богатой женщиной. Зачем тебе жить с человеком, который ненавидит тебя? Она опустилась на кровать Лауры и, прикрыв рот рукой, зарыдала. — О Боже, Нелли, перестань играть. — Я не играю, сукин ты сын, — всхлипывала она. — После стольких лет, как ты можешь быть со мной таким жестоким? Особенно сейчас, когда умерла моя дочь… Как бы цинично не относился к ней Джейк, сейчас она не играла. С ней вдруг случился эмоциональный сейсмический шок: когда она осознала, что уже не молода, что не имеет той власти над мужчиной, который считается ее мужем, что единственный человек, которого она произвела на свет, мертв — и это словно тряхнуло ее. Она подняла на него глаза. — Ну? Скажи что-нибудь, Джейк. — Что? — Скажи, что ты еще любишь меня. — Но я больше не люблю тебя. И тут произошел второй сейсмический шок: она поняла, что Джейк больше не верит ей, как бы хорошо она не играла. — Это из-за этой девчонки Вейлер? — спросила она, вытирая глаза. — Какой девчонки Вейлер? — О, не надо. Я все знаю. Эта старая глыба, ее мамочка, приходила ко мне на прошлой неделе, пытаясь уговорить меня, чтобы я положила конец тому, что мой муж «завел роман», как она выразилась, с ее дочерью. Она сказала, что ее дочери нет еще и двадцати. Я не знала, что ты увлекаешься несовершеннолетними. — Я не тронул ее и пальцем! — Ну, ну. Он устало посмотрел на нее. — Чего ты хочешь? — Меня абсолютно устраивает то положение вещей, которое есть сейчас. Мне нравится быть миссис Джейк Рубин. Ты лучший автор песен во всем Нью-Йорке, а я — лучшая их исполнительница. Мы — идеальная пара. Она улыбнулась. — А что, если я перестану писать песни для тебя? — А почему ты это сделаешь? — Потому что нельзя писать песни о любви для человека, которого ненавидишь. — Тогда пиши их для мисс Вейлер. А потом, ты ведь не ненавидишь меня, Джейк. У тебя просто такая сверх реакция из-за Лауры. Как ты можешь ненавидеть мать своего сына? Он как-то растерялся. — Моего сына? Что ты хочешь сказать? Она подошла к нему и взяла его за руку. — Я была жестока с тобой, — сказала она. — И я не хочу этого больше. Я знаю, как страстно ты мечтаешь иметь ребенка. Может, в этот раз у нас получится лучше? — Нелли, — прошептал он. — Ты имеешь в виду это? — Давай попробуем, — она улыбнулась. — Сегодня ночью. После того, как я вернусь из театра. Она поцеловала его и подошла к двери. — И чтобы доказать тебе, насколько я великодушна, — добавила она, — я хочу сказать тебе, что я не против, если ты будешь спать с этой девочкой. И как можно ненавидеть такую жену? Она послала ему воздушный поцелуй и вышла. Он сидел и повторял себе, что здесь какая-то ловушка. Но он никак не мог сообразить, какая. Похоже, она сказала правду, и она не хочет терять его как мужа. Вопрос был в том, сможет ли он выносить ее как жену, даже если она родит ему ребенка? И что делать с Виолет? ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ — Джорджи, — сказал он тихо. — Это Марко. Она, сидя за столом, подняла голову. Звук его голоса через столько лет разбудил множество борющихся между собой эмоций, и она знала, какая возобладает. — Значит, это был ты, — прошептала она. В библиотеке было мало народа. — Я так и думала. — Джорджи, я знаю, что ты обо мне можешь думать, но… я в беде. И мне надо поговорить с тобой. Она молчала. Затем сказала: — Марко, ты в самом деле беспринципный человек. После всего того, что ты мне сделал, ты хочешь просить меня, чтобы я шпионила за собственным дядей? — Это не имеет никакого отношения к политике! — Потише. Ты в библиотеке. Он оглянулся на читавших за столами двух слепых женщин, которые повернули головы в их сторону, и посмотрел на Джорджи. — Это касается моего брака, — прошептал он. — Мне больше не с кем поговорить — не с кем. Пожалуйста, Джорджи. Я понимаю, что ты чувствуешь, но… — Ты хочешь, чтобы я помогла тебе с твоим проклятым браком? Иди к черту! Расскажи мне о моем браке — которого никогда не будет. — Я так и думал, что это бесполезно, — вздохнул он. — Извини, что побеспокоил тебя. Больше этого не повторится. Прощай, Джорджи. Он пошел прочь от ее стола. Он уже находился почти у двери, когда услышал: — Марко! — Т-ш-ш! — зашипели обе женщины. — Сами т-ш-ш, — огрызнулась Джорджи. — Марко, вернись! Он уже был на полпути назад. Подойдя к ее столу, он спросил: — Да? Она нервно теребила карандаш. — Если, ты правда, в беде, — прошептала она. — Да. — Тогда, если хочешь, я могу поговорить с тобой. — Давай поужинаем сегодня вместе. Я заеду за тобой к дому твоей сестры в восемь. — Хорошо. Но, Марко… — Да? — Не надо больше делать мне больно. Эти слова пронзили его, как ножом. — Будь со мной бережным. В его глазах показались слезы. — О Боже, Джорджи, — прошептал он. — Клянусь тебе, буду. Теперь Марко был знаком уже со всеми владельцами ресторанов в Гринвич Виллидж, и, когда он привел Джорджи в принадлежавший Тони ресторан «Вилла Десте», экспансивный хозяин встретил его, как героя-завоевателя. — Il candidato[36 - Кандидат (ит.)]! — воскликнул невысокого роста мужчина с огромными черными усами, протягивая Марко руку. — Эй, все — это наш будущий конгрессмен. Итальянцы, посетители ресторана зааплодировали. Марко кивнул им, а Тони провел его и Джорджи в отдельный зал, позади ресторана. Быстро протерев носовым платком скатерть, Тони помог сесть Джорджи, сказав: — Сегодня все за мой счет! Ужин, вино — tutti[37 - Все (ит.)]! Договорились? — Нет, нет, Тони… — Я на-астаиваю! Это мой вклад в кампанию. Я принесу вам лучшее сицилийское вино — «Иль Корво». Я принесу бутылку. Хорошо? И он ушел, прежде чем Марко сумел сказать хоть слово. — Ты говорил, что ты в беде, — произнесла Джорджи, когда они остались вдвоем. Она смотрела прямо вперед, без каких-либо эмоций. — Я слушаю. — У меня есть сын, его зовут Фрэнк. Он очень хороший мальчик. Замечательный мальчик. — Рада слышать это. — Но мой брак — он разрушен. — Рада слышать и это. — Дело в том, что моя жена — лесбиянка. На этот раз на ее лице отразилась какая-то эмоция, — и это был шок. — Ты хочешь сказать, что она из тех странных женщин, которые любят женщин? — прошептала она. — Да. Поэтому мне и нужен совет. Я не знаю, что делать с Фрэнком. Ванесса никогда не была ему хорошей матерью, но теперь… Я имею в виду, если мальчик узнает об этом в его годы… — О, он не должен! — прервала она его. — И ему это знать совсем не обязательно. Так ведь? — Да, верно. Видишь ли, у Ванессы есть подруга, которую зовут Уна Марбери… — Когда ты говоришь «подруга», — прошептала она, — ты хочешь сказать, что они ложатся в постель вместе? — Да. Она проводит все больше и больше времени в ее доме в Патчин Плейс. Теперь она заявила, что хочет привезти Уну в дом сенатора, чтобы познакомить ее с Фрэнком и со своим отцом. По-моему, она это делает зря. Если мой тесть догадается… я не знаю, что он будет делать, но думаю, это вызовет немало проблем. И Фрэнк рано или поздно узнает об этом. — А ты встречался с этой Уной? — Нет, и не хочу. Я хочу сказать, если бы моя жена сбежала с другим мужчиной, я бы примирился с этим. Она сбежала с этой чертовой женщиной! Это сводит меня с ума. — Ты все еще любишь ее? — Я вообще не люблю ее. Я женился на ней из-за денег. Она знает это — и теперь, думаю, об этом знают все. Я любил тебя… — Марко, будь осторожен! — Но это правда. Я любил тебя — я сходил по тебе с ума. Но я увидел все эти деньги, которые ждали, чтобы их забрали… Ладно, теперь это старая история. Дело в том, что я сделал тебе больно. Но, если это доставит тебе хоть какое-то удовлетворение, то знай — моя личная жизнь всегда была адской. — Синьор, а вот и ваше вино! Тони принес ведерко со льдом и бутылку белого вина, которую аккуратно открыл. — Я налью вина прекрасной синьоре? Он улыбнулся. Его улыбка угасла, когда он увидел, что по ее щекам текут слезы. Замолкнув, он быстро наполнил бокалы, поставил бутылку в ведерко и нервно прошептал Марко: — Скажите мне, когда вам надо будет подать меню? Тони ушел, а Марко, обойдя стол, взял Джорджи за руку. — Почему ты плачешь? — мягко спросил он. — Потому что ты создал вокруг себя столько несчастья. Ты даже не представляешь, какой несчастной ты сделал меня, но меня совершенно не утешает то, что ты так же несчастен. Несчастье не любит несчастья. Несчастье любит, когда над ним посмеиваются. Он сжал ее руки. — Не пора ли нам посмеяться? — спросил он. — Не знаю. А где мой носовой платок? Он достал красный носовой платок и положил ей в руку. Она вытерла глаза и затем нос. — Ты видела какие-нибудь комедии Трампа? — спросил он. — Нет. Я не хожу в кино. Я не ходила с тех пор… Она умолкла. Он снова взял ее за руку. — Я расскажу тебе очень хороший фильм. Он улыбнулся. Ванесса очень нервничала. Она, наконец, решилась пригласить Уну в Гарден Корт на обед с Фиппсом и Мод и нервничала, опасаясь реакции Фиппса на ее новую подругу. Именно «подругой» представила она Уну своему отцу. Воспримет ли Фиппс ее, как подругу или как то, кем она была на самом деле? Уна не была так очевидна, как Кэрол де Витт или другие лесбиянки, бывшие на вечере у Кэрол. С другой стороны, Уну никак нельзя было принять за обычную молодую женщину, хотя одета она была вполне прилично, во всяком случае, по стандартам Уны. Правда, на ней были африканские браслеты и ее «моя дорогая» и другие выражения аффектации чуть выходили за рамки, принятые в здравомыслящем Норт Шоре. Что, если отец догадается? И еще Ванесса нервничала из-за того, какова будет реакция Уны на ее скульптуры. Сначала она повела Уну в свою студию, где та ходила по кругу, разглядывая последние работы Ванессы — ее первые шаги в стиле модерн — большую глиняную абстракцию, которая представляла собой горизонтальную латинскую «s» с двумя руками, выброшенными из верхней части изгиба. — Это наводит на размышления, дорогая, — наконец, произнесла Уна. — И даже очень. Это напоминает мне труп. — Труп? Почему? — Изгиб… Это может быть тело, распростертое на полу с изогнутыми руками… Возможно, тело убитого. У тебя есть название для этого? — Нет. — Назови это «Мейерлинг». Да, Мейерлинг! Предельная загадочность. Мне нравится так, дорогая. Это надо заключить в сталь, и я смогу продать Мейерлинга для тебя. Это может стать началом серьезной карьеры. Ванесса была польщена, но смущена. — А почему «Мейерлинг»? — спросила она. — Это либо тело принца Рудольфа, либо его возлюбленной, Марии Ветсеры. Он только что убил ее, а затем покончил с собой. Никто не знает, почему… Это мистерия и романтика. Последний акт любви — смерть! Людям нравится Мейерлинг. Это поможет мне продать. Ванесса еще не до конца все поняла, но она решила положиться на опыт Уны, как продавать скульптуры. Уна обошла помост, на котором стояла скульптура, и взяла Ванессу за руку. — А теперь, моя дорогая, пришло время познакомиться мне с твоей семьей. Не нервничай. Я буду вести себя, как полагается. Я растоплю лед, процитировав несколько параграфов из Маркса и Энгельса, затем позабавлю твоего отца обсуждением идеи Фрейда о роли мастурбации в детских мечтаниях. — О Боже… — Куда делось твое чувство юмора? — У меня оно исчезает, когда речь заходит об отце. Пожалуйста, будь осторожна, Уна. — А что, если он узнает? — она улыбнулась. — А что? Ты должна учиться быть мужественной, как училась я. Ты должна учиться принимать себя такой, какая ты есть. Это не порочно. Она перешла на шепот. Затем она поцеловала Ванессу в губы. — А теперь, пойдем, дорогая, — сказала Уна, направляясь к двери. — В бой! А почему я не могу встретиться с Марко, этим мужественным иммигрантом? — Он приезжает сюда только в выходные. — Жаль. Я бы хотела познакомиться с ним. Он может стать конгрессменом, моя дорогая, — она открыла дверь и вышла. — А что это за милый юноша? В дальнем конце коридора Ванесса увидела Фрэнка. С ним был его новый учитель, тридцатидвухлетний выпускник Гарварда Барклай Симмонс. — Это Фрэнк. Впервые Ванесса заметила, как холодное лицо Уны немного потеплело. — Я тебе завидую, — нежно сказала она. — У тебя есть сын. Это то, чего у меня не будет никогда. Какое-то время она наблюдала за ним. Затем к ней вернулась ее постоянная уверенность. — Пошли, дорогая, ты представишь меня. И не надо меня жалеть. Я была бы плохой матерью. Мои дети сопьются, когда я буду кормить их материнским молоком. В нем будет стопроцентный джин. Когда они приблизились к Фрэнку и его учителю, Ванесса сказала: — Барклай, это моя подруга, Уна Марбери. Уна, это новый учитель Фрэнка, Барклай Симмонс. — Как вы поживаете? — А это Фрэнк. Фрэнк, подойди, я хочу познакомить тебя с моей подругой Уной Марбери. Фрэнк подошел к ним. — Хелло! — сказал он. — Хелло! — ответила Уна. — Ты очень красивый мальчик. И ты хорошо плаваешь. — Барклай учит меня плавать, — сказал Фрэнк. — Он был капитаном команды по плаванию Гарварда. — Молодец, Барклай. И ты молодец тоже. — Я хочу быть таким, как Тарзан! — сказал мальчик. — Он очаровательный, — произнесла Уна. — Ну, что… мы будем обедать? — Что ты думаешь? — спросил Фиппс у Мод через два часа, когда они сидели в библиотеке Гарден Корт и пили кофе. Ванесса повела Уну показывать сад. — О мисс Марбери? Похоже, с ней все в порядке. Немного зациклена на искусстве, но, если она сможет продать скульптуры Ванессы, как она утверждает, она возымеет над ней еще большее влияние. Хотя мне она не сможет продать ни одной. — Мне она не понравилась. Его резкий тон удивил Мод. — Почему? — Она оказывает на Ванессу дурное влияние. — Но, дорогой, ты должен понять, что Ванесса серьезно относится к ее искусству, и что она волей-неволей будет вынуждена знакомиться с представителями богемы. Знаю, это не твой круг людей, но… Фиппс с сомнением покачал головой. — Ты не знаешь, в нашей семье рассказывают историю о сестре матери, моей тетке Алисии. Когда эта Уна появилась на горизонте, она почему-то заставила меня вспомнить эту историю. — Как мило! Я обожаю семейные истории. Так в чем дело? — спросила Мод. — Алисия была младшей сестрой матери, и она любила рисовать. Думаю, Ван унаследовала ее талант. Когда ей было около двадцати, она уехала в Париж изучать искусство. И через три месяца исчезла. — Куда? — Мой дед получил от нее письмо, что она живет в Сиене с другом. Она жила с этим другом десять лет, а потом умерла от дифтерии. Это произошло тридцать лет назад, и я тогда был совсем юным. Но я никогда не забуду, как вдруг в семье прекратились о ней всякие разговоры. Было такое впечатление, будто ее не существовало вовсе. Мод посмотрела в окно, где вдали Ванесса гуляла с Уной по парку. Внезапно она взглянула на свою падчерицу совсем другими глазами. — Ты хочешь сказать, — спросила она, — что другом Алисии была женщина? — Именно. И я не знаю, унаследовала ли Ван только ее талант к рисованию, и я не хочу этого знать. Просто я хочу вычеркнуть Уну Марбери из жизни Ван. Мне не нужна в семье вторая Алисия. — Но, дорогой, как ты это сделаешь? — Есть пути, — спокойно сказал он. Это был пик повального увлечения Чаплиным. Родившийся в Англии комедиант зарабатывал по десять тысяч долларов в неделю и завоевал мир своим типом Маленького Бродяги, чью вихляющую и шаркающую походку Чаплин изображал на основе воспоминаний детства. Он вспомнил горького пьяницу, который держал лошадей при таверне под Лондоном, и воспроизвел такую же шаркающую походку. Европейская война побудила людей, находившихся в постоянном нервном напряжении, искать забвение от нервной озабоченности в смехе. Грандиозный успех фильма «Рождение нации» Гриффитса сделал кинематограф респектабельным для большей части публики из среднего класса. Так как ходить в кино стало очень модным, владельцы театров начали строить большие здания для показа кинофильмов, хотя широкий размах это получило десятью годами позже. — Какое роскошное место! — сказал Марко, введя Джорджи в обновленный кинотеатр «Риальто» на Таймс Сквер. — Они сделали его под Венецию, а потолок похож на ночное небо в звездах… — Он большой? — спросила Джорджи, у которой захватило дух от запаха поп-корна, напомнившей ей о прошлом. — Огромный. В нем более двух тысяч мест, и он полон. О, вот идет органист. Они нашли два места. Джорджи принялась за попкорн. И впервые за пять лет она почувствовала себя вполне счастливой. — Фильм называется «Банк», — прошептал Марко. — Он с Чарли Чаплиным и Эдной Первианс. Чарли похож на маленького бродягу. На нем мятые штаны, большие грязные ботинки, шляпа-котелок, у него смешные маленькие черные усы. Показывают банк. Чарли проходит мимо. Навстречу ему идет женщина с ребенком. Ребенок ест мороженое и роняет его как раз перед Чаплиным… Чарли поскользнулся… Ребенок заплакал из-за мороженого… Мать ребенка бьет Чарли зонтиком по голове… В этот момент его прервал взрыв хохота. Джорджи тоже начала смеяться. Итальянцы, кроме всего прочего, дали миру Римскую империю, Римскую церковь, Ренессанс, Микельанджело, Леонардо, Тициана, оперу, вилку, Венецию и мафию. Они почти дали миру Сандро Альбертини, но он родился в 1880 году, через месяц после приезда его родителей в Нью-Йорк из Бриндизи и таким образом стал урожденным американцем. Отец его подметал улицы, и Сандро вырос в вопиющей нищете. В десятилетнем возрасте он начал красть, а в восемнадцать был осужден за грабеж на четыре года заключения в тюрьме Синг-Синг, где он обтесался и поумнел. Поняв, что ростовщичество безопаснее, чем грабеж, освободившись из тюрьмы, он посвятил себя ростовщичеству, работал сначала на Хьюстон-стрит в кафе, которое он позже купил. К тридцати он расширил дело, охватив бордели, притоны с азартными играми, занимался рэкетом, полулегальными операциями с недвижимостью и порнографией. Он купил бордель на Квинс и переделал второй этаж под своего рода киностудию, где он снимал голых мужиков, использовавших девиц из его борделя. Поскольку его собственные сексуальные наклонности носили садистский характер, то в его фильмах была хотя бы одна сцена, где били плетьми, и одна проститутка была так сильно избита, что только под угрозой смерти она не пошла в полицию. У Сандро были жена и две дочери, которых он держал в Нью-Джерси, а в течение недели он находился в своем рабочем кабинете и квартире на Кинг-стрит. И, как раз на Кинг-стрит он встретился со своим головорезом, бывшим чемпионом по борьбе, Паоло. — Санторелли атаковал меня, — произнес Сандро, потягивая из стакана молоко. Несмотря на свои выверты в сексуальной жизни, Сандро оставался своего рода пуританином — он не пил и не курил. — В своих выступлениях он выбивает дерьмо из Билла Райана. Кажется, он может выиграть эти чертовы выборы. — Что надо делать? — спросил Паоло, крутя пальцами серебряный доллар. Фокусы были единственным хобби Паоло. — Убей его, — сказал Сандро, допив молоко. Марко шел за деревянным плугом, который тянула костлявая лошадь. Ослепительное солнце Калабрии палило и обжигало его и двух его младших братьев, которые шли за ним и сажали сахарную свеклу в сделанную им борозду. Был апрель. Снег на видневшихся на горизонте горах начал подтаивать. Они обрабатывали узкий, в три гектара, клочок земли, который арендовал отец Марко. Работа была тяжелая, работа до седьмого пота, бесконечная работа, которой семья Марко занималась из поколения в поколение. «Очень много поколений», — подумал Марко, когда вдруг солнце стало жечь нестерпимо. Так обжигало, что он остановил плуг, думая, не произошел ли на солнце взрыв. Становилось все жарче и жарче, и поле стало заволакивать дымом. «Бегите», — крикнул он братьям и побежал сам. Но ноги были до странности тяжелые. Такие тяжелые, что он едва их переставлял. Его легкие заполнились ядовитым дымом. Бежать… скрыться… убежать… Он проснулся и обнаружил, что его спальня на третьем этаже полна дыма. В один миг с него слетел сон, он сбросил простыни, выскочил из постели и метнулся к двери из спальни, из-под которой клубился дым. Открыв дверь, он увидел, что лестничный пролет полон черного дыма. До него вдруг дошло, что дом на Джонс-стрит превратился в ад, и он запаниковал. Закрыв дверь, он бросился к окну и распахнул его. Спальня на третьем этаже выходила на задний двор дома. Он высунулся и посмотрел вниз — огонь на первом этаже создавал впечатление жуткой иллюминации, освещавшей узкий мощеный дворик за домом. Бетонная стена отделяла его от такого же дома, выходившего фасадом на Корнелия-стрит. Дом был погружен в темноту. По обе стороны от его дома находились еще два, и тоже абсолютно темные. Гринвич Виллидж была погружена в сон. Так что, видимо, никто еще не сообщил о случившемся в пожарную охрану. — Пожар! Черт возьми, да проснитесь же хоть кто-нибудь! — заорал он. Наконец, он заметил, что в доме на Корнелия-стрит зажегся свет. Он продолжал орать, но спальня к этому времени уже начала заполняться дымом. Он оглянулся. Краска на двери растрескалась от жара. Должно быть, пламя уже поднималось по лестничной клетке. Он услышал, как чей-то голос крикнул: — Мы сообщим в пожарную охрану! Выглянув в окно, он увидел мужчину в пижаме, стоявшего во дворе дома на Корнелия-стрит. В других домах тоже стали зажигаться огни по мере того, как просыпались соседи. Издалека он услышал резкий металлический звук пожарного колокола. Он схватил стул и вышиб целиком все окно. Затем влез на подоконник и, сосредоточившись взглядом на дереве, до предела напряг свое тело. — Не прыгайте, — закричал сосед. — Пожарные уже едут. Именно в этот момент звук рухнувших балок потряс весь дом. Обвалился второй этаж. Дверь спальни уже была объята пламенем. Марко, стоя босиком в пижаме на подоконнике, посмотрел на разгорающееся за его спиной пламя. «Где эти чертовы пожарные?», — пронеслось у него в голове. Он вновь посмотрел на сук дерева. Большая часть кроны опала, образовав желтый ковер у подножья дерева. Но листья не спасут его, если он промахнется. Теперь до него стали долетать голоса пожарных, подъехавших к фасаду дома. — Скажите им, что я сзади, — крикнул он соседу. Через горевшую дверь огонь проник в комнату, и до него стали долетать отдельные искры. Сбивая с себя пламя, он чуть не потерял равновесие. — Мы принесем сетку, чтобы вы могли спрыгнуть, — крикнул один из пожарных снизу. — Поторопитесь, ради Христа! Жар стал нестерпимым. Комната настолько заполнилась дымом, что он стал задыхаться даже на подоконнике. Кашляя, хватая ртом воздух, он решил, что больше не может ждать, пока натянут сетку. И он прыгнул. ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ Пожар и прыжок Марко на следующий день появились на первых страницах газет. А в преддверии выборов это не только превратило его в национального героя всей итальянской общины, но и прославило на весь город. В интервью репортерам он заявил, что это был не просто пожар, а поджог, хорошо рассчитанная попытка убрать его с дороги до выборов. Хотя он был чрезвычайно осторожен с упоминанием имен, репортеры в своих сообщениях ясно намекали на то, что покушение было совершено ирландцами, поддерживавшими Райана. И читающая публика Нью-Йорка, всегда внимательная к политическим махинациям, поставила коллективное клеймо на способы действий политических деятелей. «Мистер Санторелли имел мужество выступить против коррупции в Гринвич Виллидж, — констатировала «Таймс». — Если политик-кандидат рискует своей жизнью из-за своих высказываний, значит демократическим процессам в нашем городе угрожает смертельная опасность». Отец Доменик из церкви св. Антония был настолько потрясен случившимся, что написал специальную проповедь, осуждавшую ирландскую общину и восхвалявшую Марко. Кейзи О'Доннелл читал газеты с тревогой, потому что и пожар, и последовавшая затем широкая огласка хоронили перспективы Райана. Но когда его племянница узнала эту новость, сидя за завтраком в доме на Гроув-стрит, она воскликнула: — Благодарю Господа, что он остался невредим! Это было сказано с таким чувством, что Бриджит и ее муж обменялись многозначительным взглядом. — Джорджи, — спросил Карл. — Ты опять влюблена в этого человека? Джорджи покраснела. — Ну, я… — Ты, что, самоубийца? — продолжал он. — Один раз он уже причинил тебе боль. Ты хочешь, чтобы он сделал это еще раз? — Карл, не трогай ее, — вставила Бриджит. — Знаешь, кто-то должен смотреть фактам в лицо. Она опять бегает с ним на фильмы… Джорджи, у тебя с ним нет будущего… Он женат… — И несчастен, — прервала его Джорджи. — Какая разница? Если он хочет заниматься политикой, он никогда не подаст на развод. И даже если он это сделает, ты не сможешь выйти замуж за разведенного мужчину в католической церкви. У тебя нет никаких перспектив с Санторелли, если только ты не собираешься стать его любовницей, чего, я надеюсь, не будет. Ты опять попадешь в большую беду, и, мне кажется, надо быть сумасшедшей, чтобы стремиться к этому. Черт, я бы хотел, чтобы этот человек никогда не появлялся в твоей жизни. Наступило неловкое молчание. Бриджит встала и, обойдя стол, подошла к сестре. — Он прав, дорогая, — мягко сказала она. — Ты должна быть осторожна, ради твоего собственного спокойствия. Джорджи ничего не сказала. Взяв сестру за руку, она поднялась. — Я уберу со стола, — проговорила она. Она начала нащупывать тарелки. Когда она собрала две, она внезапно расплакалась: — Но он делает меня счастливой! И я ничего не могу сделать, если у меня с ним нет будущего — у меня нет никакого будущего и без него. И я хочу получить немного своего счастья сейчас. Она отнесла тарелки в кухню. Бриджит, глядя на мужа, беспомощно покачала головой. — Она так этого хочет, — сказала она. К концу 1916 года таинственная могучая сила того, что называют модой, сделала клуб «Непенс» на Пятьдесят второй улице и Бродвее самым популярным кабаре в городе. Его хозяин, говоривший скороговоркой, Фил Бринкман постоянно отыскивал новейшие сенсационные номера, поэтому, когда он услышал о джаз-оркестре Роско Хайнеса с его великолепной певицей Флорой Митчум, он встретился с ними и подписал контракт на шесть недель за неслыханную плату — три тысячи долларов в неделю. Новость распространилась быстро, так что в день премьеры Джейку пришлось использовать свое знакомство с Роско, чтобы попасть в переполненный ресторан. Он послал цветы Флоре, а Роско — ящик виски. Он подвез Нелли в Новый амстердамский театр, а потом поехал в клуб «Непенс», где пришел в неописуемый восторг вместе с остальной публикой, когда Флора, по-прежнему одетая в свое черное, отделанное перьями платье, в котором она выступала на вечеринке у Кэрол де Витт, опершись на рояль, за которым сидел Роско, запела «О, мой мужчина». По окончании их выступления он зашел в их уборную, где, обняв и расцеловав Флору, он пожал руку Роско и сказал: — Потрясающе! Это было настолько потрясающе, что Зигги просто обязан посмотреть вас! Он включит вас в следующее «Ревю». И у меня уже есть идея относительно песни для тебя, Флора… — Подожди, — сказал Роско. — Стоп! Забудь о «Ревю»! Джейк остолбенел. — Забыть о «Ревю»? Ты спятил? — Скажи ему, милая, — обратился Роско к Флоре. — Мне надо пойти переодеться. И потом мы втроем отправимся куда-нибудь покуролесить. — Нет, вы только послушайте этого человека, — воскликнула Флора с выражением презрения на лице. — И он допускает, что я приму в этом участие. — Примешь. — Это говоришь ты. Да, ты можешь покутить сегодня, но только сегодня! Роско, подходя к двери ванной, выкатил глаза. — Кое-кто говорил мне, что здесь освободили рабов, — сказал он, подражая дяде Тому, — но я думаю, что это неправда. Покачиваясь, он подошел к двери ванной и заперся там. — А теперь, в чем сюрприз? — спросил Джейк. — Ну, первое — это то, что Роско перестал работать. У меня были ужасные дни с ним в Париже, Джейк. Ты ведь знаешь, что он никогда не любил эту страну. — Знаю. Когда я впервые встретился с ним в Гамбурге, он сказал, что Америка больше ему не родина. — Ну, а теперь это наш дом. К лучшему это или к худшему. Но, надеюсь, все будет хорошо, Джейк, мы хотим открыть свой собственный клуб. В самом Гарлеме. Мы присмотрели дом на Сто шестой улице, и мы хотим попытаться купить его. Когда Роско сказал мне, что ты придешь сегодня, мы даже поругались, потому что он не хотел просить тебя внести долю в клуб. Но я сказала ему, что ты кое-чем нам обязан, потому что я выпустила в свет твою первую песенку, я сделала ее хитом, и я не стыжусь этого — я прошу тебя сделать свой вклад. Но сначала я хочу показать тебе место, и, я уверена, тебе самому захочется вложить деньги в это дело, когда ты собственными глазами увидишь, о чем идет речь. — Флора, я подпишу чек, даже если ты пожелаешь блистать, исполняя песни в защиту Ку-клус-клана. И оба расхохотались. * * * На следующее утро в одиннадцать Джейк и Флора вышли из такси в людном квартале Гарлема. Роско накануне, действительно, хорошо «погулял» и теперь был совершенно выведен похмельем из строя. — Знаешь, что здесь будет, — сказала Флора. — Гарлем станет цветным квартал за кварталом. Поскольку наш дом станет «цветным» в «белом» квартале, то там быстро появятся объявления «на продажу». Белые повоюют, но быстро начнут складывать вещи. Ну, а этот квартал, как ты можешь сам убедиться, уже цветной. Хотя именно этот дом принадлежал одной престарелой леди по фамилии Ван Девентер. Она была больна и не могла двигаться. В прошлом месяце она умерла, и теперь этот дом дешево продается. — За сколько? — спросил Джейк, разглядывая четырехэтажный дом из коричневого кирпича. — За десять тысяч. Думаю, в цокольном этаже я могу сделать кухню, на первом и втором будет клуб, мы с Роско сможем жить на третьем и сдавать четвертый. А, может, и нет. Так или иначе, потом я смогу вложить в этот дом двадцать тысяч. Мы с Роско скопили около десяти тысяч, еще десять я хотела бы взять в кредит, и ты мог бы вложить десять. К ним подошел агент по продаже недвижимости, который провел их по дому. Дом был построен в 1890 году, семь лет назад в нем провели электричество. Он был грязным и плохо покрашенным, но очень прочным. Агент, оставив их на первом этаже, пошел проверить кое-что в цоколе. — Я дам тебе взаймы пятнадцать тысяч, — сказал Джейк. — Это добавит тебе лишние пять тысяч. Ты сможешь вернуть их в течение десяти лет под три процента. — А какой процент от доходов клуба ты хочешь? — Никакой. Он твой и Роско. Только зарезервируйте мне столик на открытие. Кстати… — он помолчал. — У меня есть вопрос. — Да? Какой? — Клуб будет для белых или цветных? — Я знала, что ты задашь мне этот вопрос. Я бы хотела кое-что сделать для моего народа, но это бизнес, и сейчас мой народ — это Роско и я. Это будет белый клуб. Никаких цветных. У белых есть деньги, но они не придут, если мы будем пускать туда цветных. Пусть так и будет. — Но как к этому относится Роско? После всего того, как он научился жить, примирившись со своим цветом кожи… — Знаю. По этому поводу мы тоже очень крепко поругались. И я сказала ему, что мы не сможем переделать это общество за один вечер. Это можно сделать только маленькими шагами, и, если мы сумеем открыть преуспевающий белый клуб в Гарлеме, по крайней мере, это приведет белых людей в верхний Гарлем, они будут общаться там с цветными, и, может, это поможет в чем-то. А Роско сказал: «Дорогая, думаю, ты права. Маленькие шаги — это лучшее, что мы можем сделать, и это лучше, чем просто сидеть на месте». Джейк улыбнулся. — В таком случае, я буду рад инвестировать ваши маленькие шаги. Флора прикусила губу: — Я сейчас заплачу. Вытащив носовой платок из сумочки, она, действительно, заплакала. — Знаешь, я плачу, потому что я счастлива, — всхлипывала она. — И я тоже, — шмыгнул он, и она увидела, что по его щекам тоже потекли слезы. — Я счастлив за тебя и Роско, и я счастлив, что могу подписать для вас чек на пятнадцать тысяч долларов. Ведь не так давно я считал подобную сумму всеми деньгами в этом чертовом мире. — Приятно быть богатым? — спросила она. — Замечательно. Попробуй — и узнаешь. — Черт побери, может, у меня и получится. Он рассмеялся. Он взял ее за руки, и они закружились по пустой комнате. ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ Виолет Вейлер репетировала «Танец маленьких лебедей» из «Лебединого озера» со своими партнершами в студии мадемуазель Левицкой, когда она увидела, что Джейк входит в комнату. Было холодное октябрьское утро, и на нем было пальто с каракулевым воротником. Сидевшая за пианино мадемуазель Левицкая продолжала играть, но ей стало любопытно, чем вызван этот неожиданный визит. Она заметила, что он не сводит глаз с Виолет, и пробормотала про себя: — Боже мой, это любовь! Закончив репетицию, она встала из-за пианино, сказав: — Девочки, десять минут перерыв. Она закурила сигарету, наблюдая, как Виолет, стуча пуантами по полу, поспешила к Джейку. — Джейк! — произнесла она, как только он взял ее за руку. — Я не знала позвонить или… — Знаю. Теперь я в порядке. Я много думал после похорон Лауры. И я решил, мне не стоит ожидать второго ребенка от Нелли. Я хочу, чтобы этот ребенок был у нас с тобой. Она посмотрела ему прямо в глаза, испытывая какое-то неясное волнение. — У меня не было возможности сказать тебе, — прервала она, — что я хочу попросить у папы денег и снять квартиру. Но я хотела снять ее для себя, и я не могла солгать папе… я хотела сказать, это было бы непорядочно… — О чем ты говоришь? У него на лице отразилась растерянность. — Ну, я хотела бы иметь мою собственную… — она запнулась. — Джейк, я не уверена, что хотела бы стать твоей любовницей. И я совершенно точно не хотела бы стать матерью-одиночкой. Он рассмеялся. — Что тут смешного? — Я прошу тебя быть моей женой. — О… — она опять запнулась. — Ну, что? Ты согласна? Или мне упасть на колени? Мадемуазель Левицкой будет интересно увидеть это! — Но, как же Нелли? — С Нелли все кончено. Это было все эти годы, но в конце концов, я не хочу смириться с тем, что мой брак потерпел полный крах. Я люблю тебя, Виолет. Я люблю тебя всем своим сердцем — ты самая красивая любовная песня, которую я когда-либо слышал. И клянусь тебе, наш брак будет удачным. Ты выйдешь за меня замуж? Ее красивое лицо вспыхнуло. — О… Да! Она упала в его объятия. Пока длился поцелуй, четыре остальных девушки начали хихикать. — Т-ш-ш! — зашипела на них мадемуазель Левицкая. — Это то самое, о чем все балеты, — романтика. Девушки, пристыженные, утихли. — Но что делать с мамой? — вдруг спросила Виолет. — О, о ней не беспокойся. Я возьму ее на себя. Я найду путь к ее согласию. Виолет задумчиво поглядела на него. — Может, это и сработает, — Сказала она. — И, кроме того, это наш секрет, — продолжил Джейк. — Я еще не разговаривал с Нелли, но сделаю это на днях. Кстати, а ты любишь меня? — Спрашиваешь? Я схожу по тебе с ума. Она снова поцеловала его. — Виолет, дорогая, — крикнула мадемуазель Левицкая. — Пожалуйста, репетиция! — Иду, — откликнулась Виолет. И она, сияющая, вернулась в центр студии. Бриллиантовая Подкова Метрополитен-оперы сверкала драгоценностями, как обычно каждый понедельник. Понедельник был день посещения оперы, и в тот вечер ни одна женщина не была так увешана драгоценностями, как миссис Вейлер. Раскрыв программку «Дон Жуана», она наслаждалась триумфом всей своей жизни — она впервые сидела в собственной ложе номер 12. Наконец, в знак признательности за то, что Саймон Вейлер вложил в театр миллионы, евреям было разрешено покупать ложи. Это стоило ему уже пятьдесят тысяч, но ради жены он готов был на это пойти. Она просто светилась от счастья, оглядывая переполненный зал в свой украшенный драгоценностями бинокль. Она вся была в бриллиантах, начиная с ее тиары и до ее черного бархатного платья. С каждым ее вздохом раздавалось мелодичное позвякивание. За восемь минут до начала представления в ложу вошел мужчина с белой бабочкой и во фраке. — Добрый вечер, миссис Вейлер, — сказал Джейк Рубин. Миссис Вейлер оглянулась и вспыхнула от досады. Неужели этот русский испортит все ее торжество? Саймон Вейлер поднялся. — Как поживаете, мистер Рубин? — спросил он, пожимая Джейку руку. — Прекрасно, сэр. Миссис Вейлер, некоторое время тому назад я послал Вам чек в возглавляемый Вами Амальгамейтед Хебрю Фонд. Это был чек на довольно крупную сумму. И я был несколько удивлен, когда получил всего лишь стандартное письмо с благодарностью. — Я дала указание сотрудникам дать стандартный ответ, — сказала она холодно. — Мы получаем много пожертвований, мистер Рубин. Нельзя рассчитывать на то, что мы всем будем отвечать лично. — Тем не менее, я полагаю, что взнос в двадцать пять тысяч долларов мог бы рассчитывать на личную благодарность, особенно, учитывая, что мы с вами знакомы? Саймон выглядел удивленным. — Двадцать пять тысяч? И ты не поблагодарила, Ребекка? Она бросила взгляд на своего мужа. — Я послала стандартное письмо, — грозно ответила она и повернулась к Джейку. — Мистер Рубин, ваша щедрость — если, конечно, щедрость была причиной вашего взноса, — очень высоко оценена нами. При этом я хотела бы напомнить вам, что благотворительные организации часто используются для общественного признания и приобретения известности теми, кто стал богат только недавно. Эту благотворительность, которая порождена только желанием взобраться вверх по социальной лестнице, я абсолютно презираю. Если ваши мотивы были — как я полагаю — попытаться купить мою благосклонность, то вы зря потратили деньги. А теперь, сэр, я была бы очень признательна, если бы вы покинули мою ложу. У меня нет ни желания, ни привычки общаться на публике с бродвейскими «знаменитостями» — так, я полагаю, зовут людей вашего типа? Саймон покраснел. — Ребекка, — зарычал он, — заткнись! Она замерла. Ее, казалось, хватил апоплексический удар. — Саймон! — Если ты так презираешь благотворительность ради желания взобраться вверх по социальной лестнице, то почему ты заставляла меня тратить миллионы, чтобы только проникнуть в Бриллиантовую Подкову? И это даже не благотворительность! Это шоу для богатых. — Саймон, я настаиваю, чтобы ты взял свои слова обратно, — взвизгнула она. — А я настаиваю, чтобы ты извинилась перед мистером Рубиным! — Я? Никогда! Джейк вытащил из кармана конверт. — Так или иначе, я поговорил еще кое с кем из бродвейских «знаменитостей», и мне удалось собрать еще десять тысяч для вашего фонда. Вот чек. И не утруждайте себя благодарственным письмом. Всего доброго. Получите удовольствие от оперы. И, кстати, Моцарт был великим, но умер в нищете, потому что люди его времени относили композиторов к грязи. Я не хочу сравнивать себя с Моцартом, но мне приятно сознавать, что через сто пятьдесят лет ситуация для бедных сочинителей песенок немного улучшилась. Он вручил конверт миссис Вейлер, поклонился и вышел из ложи. — О! — воскликнула она, вертя конверт в руках. Ее муж сел рядом. — Ребекка, — спокойно сказал он, — впервые в жизни мне было за тебя стыдно. Она недовольно вздохнула. — Первое, что ты сделаешь завтра утром, ты напишешь ему письмо — и извинишься. Понятно? И еще — ты пригласишь его на наш завтрашний прием. — Никогда! — Ребекка, может мне напомнить тебе, кем был твой дедушка? В это время огни начали медленно гаснуть, и миссис Вейлер поблагодарила удачу, потому что она так же медленно стала заливаться краской. — Твоему дедушке было бы стыдно за тебя, — прошептал ее муж. Ребекка Вейлер вздохнула еще раз. «Мой дедушка, — подумала она. — Наверно, Саймон прав. По крайней мере, у этого Джейка Рубина хороший портной. Он выглядел сегодня очень элегантно…» — Я напишу ему, — прошептала она, как только послышались первые звуки увертюры Моцарта. На следующее утро «Роллс-ройс» миссис Вейлер подкатил к дому Джейка. Шофер вышел и передал Фанни два письма, из которых она одно отнесла Джейку, в его рабочий кабинет, а другое передала Нелли, которая была еще в постели. Джейк вскрыл конверт и достал письмо. Она писала: «Дорогой мистер Рубин! Должна извиниться перед Вами за свое поведение вчера вечером. Ваша щедрость в отношении «Амальгамейтед Хебрю Фонд» заслуживает всяческого одобрения, и те замечания, которые я позволила себе в Ваш адрес в нашей ложе в опере — на что мне справедливо указал мой муж — совершенно незаслуженны. Не мне судить о мотивах Ваших взносов. Думаю, что в каждом из нас есть стремление подняться выше по социальной лестнице. Именно это и делает жизнь интересной. Надеюсь, что Вы с миссис Рубин сочтете возможным принять наше с мистером Вейлером приглашение присутствовать сегодня на музыкальном вечере, который мы устраиваем в честь Бельгийского Комитета помощи. Миссис Шуман-Хейнк споет несколько романсов Шуберта (мы не можем винить бедного Шуберта за тот ужас, который творят его соотечественники сегодня!), и маэстро Рахманинов сыграет сонату Листа «Данте» и одну из своих бравурных композиций. Этот вечер послужит вкладом в развитие культуры. Простите за столь позднее приглашение, но, откровенно говоря, вас в списке приглашенных не было. Начало в восемь. Еще раз, мистер Рубин, благодарю Вас за Вашу серьезную поддержку Фонда, и примите мои извинения за грубость. Возможно, мне просто не повезло, что я не сразу поняла Вашу доброту и щедрость. Искренне Ваша, Ребекка Вейлер. P.S. Я послала приглашение и Вашей очаровательной жене. Надеюсь увидеть вас сегодня вечером! Р.В.» Чуть улыбнувшись, Джейк сложил письмо и пошел к жене в спальню. — Ты веришь?! — воскликнула Нелли, сидя в постели с письмом миссис Вейлер в руках. — Мы приглашены сегодня к Вейлерам! Неужели эта старая корова сошла с ума? — Возможно, — сказал Джейк. — Ты хочешь пойти? — Я никогда в жизни не пропущу этого! Я позвоню Зигги и скажу, что простудилась… Он разозлится, но я его немного проучу… Хотела бы я знать, что заставило миссис Вейлер так перемениться? Две недели назад, когда она ворвалась сюда, она вела себя, как Франкенштейн. Она знает, что ты спишь с ее дочерью? «Пока не сплю, Нелли… Но скоро… скоро…» — Дело в том, Нелли, — сказал он, направляясь к двери, — что ты просто ведьма. И он вышел, оставив ее с выражением крайнего удивления на лице. Война, которая, как считали многие в 1914 году, «закончится к Рождеству», оказалась жесточайшей кровавой бойней, конца которой не было видно. Список раненых и убитых немцев и французов в одной только битве под Верденом по очень умеренным оценкам достигал 700 000 человек. Несмотря на продолжительность и жестокость Американской Гражданской войны, большинство людей до 1914 года представляли себе эту войну неким романтическим поединком между профессиональными армиями под командованием аристократического офицерского корпуса; считалось, что гражданское население при этом остается как бы в стороне. А разве большинство правивших дворов Европы не были связаны между собой кровными узами? И, несмотря на то, что воинственность и грубость кайзера были известны всем, разве он не был кузеном английского короля, а кузены, как известно, не воюют против друг друга. Так ведь? Но два года кровопролитных боев свели на нет эти наивные иллюзии, и волна потрясений в Европе докатилась и до Америки. В конце концов, миссис Вейлер, считавшая себя немкой, и заявлявшая, что абсурдно относиться к Германии, как к врагу, была вынуждена проглотить все свои культурные амбиции и признать немцев вандалами и дикарями. И, хотя знаменитая оперная певица миссис Эрнестина Шуман-Хейнк родилась в Австрии (которая, разумеется, являлась союзницей Германии), она тоже до глубины души была потрясена тем, что происходило в Европе, а потому с радостью приняла приглашение миссис Вейлер петь для Бельгийского Комитета помощи. В списке приглашенных миссис Вейлер (в том самом, в котором не оказалось Джейка и Нелли) были все знаменитости «своего круга». Но на то, что Мировая война принесла переоценку ценностей в социальной среде Нью-Йорка, указывал тот факт, что на этот вечер миссис Вейлер пригласила избранных из обоих обществ: некоторых гостей она позаимствовала из списков миссис Оливии Бельмонт, матери герцогини Мальборо и бывшей миссис Киссем Вандербильт. Таким образом, в этот вечер общество, насчитывавшее более ста человек финансовой элиты Нью-Йорка, заполнившее бальную залу Вейлеров и, сидя на позолоченных стульях, слушавшее низкий голос миссис Шуман-Хейнк, включало как Асторов и Вандербильтов, так Лоебов и Лехманов — два мира, всего несколько лет тому назад державшихся на почтительном расстоянии. Нелли надела свое самое красивое вечернее платье и самые блистательные украшения. Она выглядела так соблазнительно в своем облегающем блестящем платье, что Виолет, стоявшая неподалеку от нее, не могла отвести от нее взгляд. «Она такая красивая, — думала она. — Что мог Джейк найти во мне?» Но Нелли точно знала, что привлекало Джейка. Посмотрев на Виолет, она подумала в свою очередь: «Именно то, что я и предполагала. Маленькая мисс Невинность. Джейк жаждал невинности. Но я нахожу, что она еще и хорошенькая. Не столь соблазнительна, как я, но довольно мила». Миссис Шуман-Хейнк исполнила песни Шуберта мягко и прекрасно и заслужила бурные овации. Затем к роялю сел Рахманинов и в свойственной ему манере поразил всех громоподобной блестящей сонатой «Данте», дополнив ее своей собственной транскрипцией бесподобного скерцо Мендельсона «Сон в летнюю ночь». Его исполнение было таким ошеломляющим, что взволновало даже Нелли, которую обычно классическая музыка утомляла. После исполненных им на бис фортепианных этюдов, публика поднялась с мест и направилась в столовую к буфету. Возможно, война и свирепствовала в трех тысячах миль к востоку, но миссис Вейлер никогда даже в голову не приходило ограничивать себя в еде, поэтому буфет представлял собой своеобразную демонстрацию искусства ее французского повара Эмиля. Вейлеры были почетными членами конгрегации «Храма Эммануэля», но спокойно нарушали все виды диеты, поэтому самое почетное место среди представленных блюд занимал копченый окорок. Миссис Вейлер приветствовала их, когда они вернулись с тарелками в бальную комнату, и даже Джейк был удивлен, какую сердечность она изобразила. — Дорогая миссис Рубин! Она улыбнулась. Ее ослепительное в четыре нитки ожерелье из розовых бирманских жемчужин сверкнуло в глазах Нелли. — Я так рада, что вы смогли прийти! И ваш очаровательный муж! Вам понравилась музыка? — О, да, — сказала Нелли. — Рахманинов — потрясающий пианист. — Такой же, как и ваш муж. Мистер Рубин, когда я сказала маэстро Рахманинову, что вы здесь, он очень захотел познакомиться с вами и пожелал, чтобы вы исполнили что-нибудь из своих сочинений. Могу я на вас рассчитывать? Джейк, в голове которого все еще стояли воспоминания о том, как еще вчера она выпроводила его из своей оперной ложи, наслаждался, вкушая коктейль отмщения. — Я буду рад познакомиться с маэстро, — сказал он. «Какая у него милая улыбка», — подумала она. — Тогда я на время украду вас у вашей очаровательной жены. Вы извините нас, миссис Рубин? Она взяла Джейка за руку и повела его сквозь толпу. — Похоже, миссис Вейлер решила создать известность вашему мужу, — произнес высокий молодой человек позади Нелли. Она обернулась и увидела белокурого Аполлона, потягивающего из бокала лучшее «Бургундское» Саймона Вейлера. — Кто? — Миссис Вейлер. Похоже, она решила ввести его в общество. Она сделает из него салонную «звезду». Меня зовут Питер Ван Ринн, и я ваш большой поклонник. Я видел «Ревю» в этом сезоне четыре раза. — Значит, вам оно нравится? — Мне нравится смотреть на вас, — особенно, когда вы спускаетесь по лестнице в костюме Клеопатры. У вас — лучшие ноги в Нью-Йорке. Его холодные голубые глаза стали раздевать ее. — Ван Ринн? Вы из Ван Риннов? — Именно. Знатен, богат… — он улыбнулся. — И очень порочен… — А мне говорили, что вы скучный и занудный. — Не хотите проверить? Именно в этот момент миссис Вейлер подвела Джейка к роялю и потребовала внимания. — Леди и джентльмены, могу я попросить минуту внимания? У нас в гостях сегодня очень талантливый молодой человек, о котором, я уверена, вы" уже слышали… Автор многих популярных песен… мистер Джейк Рубин. Маэстро Рахманинов попросил мистера Рубина исполнить попурри из своих сочинений, и мистер Рубин любезно согласился. Джейк сел за рояль. Рахманинов… Пятая авеню… Как это было далеко от России. Когда он играл «Мой музыкант в стиле рег-тайм», Питер Ван Ринн шепнул Нелли на ухо: — Может, пообедаем когда-нибудь? Она обдала его ледяным взглядом. — Тише. Мой муж играет. И она повернулась в сторону Джейка. — «Кин Чоп Хаус». Завтра в час. Она попыталась сделать вид, что не замечает его, но не заметить его мужскую привлекательность она не могла. — Я буду там, — продолжал он. — Завтра в час. Она снова бросила на него взгляд. — Похоже, что именно потому, что вы — Ван Ринн и очень привлекательны, вы считаете, что все женщины Нью-Йорка бросятся к вашим ногам? — О, они так и делают. Моя спальня вся покрыта красивыми женщинами. Вы сами должны увидеть это. Она опять повернулась в сторону Джейка, который исполнял «Ночь, когда мы влюбились друг в друга». — Завтра в час, — прошептал он. — Я буду ждать вас. И ушел. Явное изменение отношения к нему миссис Вейлер убедило Джейка, что его стратегия срабатывает и что пересечь последний барьер, оставшийся перед ним в Америке — добиться, чтобы эта высокомерная дама признала его своим зятем — вопрос времени. Поэтому, возвращаясь с Нелли домой после приема, он решил, что настал момент для окончательного разрыва с женой. Он подождал, пока они переодевались. Затем, когда Нелли вышла из спальни в своей длинной ночной рубашке, он, глядя на нее, вспомнил, как он унижался перед ней много лет назад в «Кавендиш Клуб», и сказал: — Нелли, я хочу развода. Он стоял рядом с кроватью. Нелли бросила на него взгляд, затем села к зеркалу и стала расчесывать волосы. — Да? — спросила она. — А мне показалось, мы решили попробовать завести другого ребенка? — Я передумал. Я не хочу от тебя другого ребенка. Это будет несправедливо по отношению к малышу — жить в доме, где нет любви. А здесь нет любви, Нелли. И ты это знаешь так же хорошо, как и я. Она промолчала. — Я буду щедр по отношению к тебе, — сказал он. — Насколько? — Почему бы об этом не договориться нашим адвокатам? Она отложила щетку в сторону и повернулась к нему. — Как я понимаю, ты собираешься жениться на этой девчонке Вейлер? — По-моему, это тебя не касается. Она встала. — Хорошо, Джейк. Я могу испортить тебе все. Я могу смешать Маленькую Мисс Невинность с такой грязью и вывалить на свет божий столько дерьма, что жизнь для тебя превратится в ад… Но я не хочу… — Нечего вываливать, — не было никакой грязи. — Может быть. Но так или иначе, ты прав. Давай разведемся. Пора. Она подумала, что после этой сцены ей, может быть, удастся завтра сбежать в «Кин Чоп Хаус». — Это хороший выход для тебя, Нелли. — О, я не столь уж плоха, как ты любишь утверждать. Но есть одна вещь. — Какая? — Твой старый друг Марко, — она улыбнулась. — Думаю, тебе было бы интересно узнать, что он и я… ну, собери свое воображение. Джейк медленно покачал головой. — Нет, Нелли. Я не верю этому. — Но это правда! Это случилось в его доме в Гринвич Виллидж. Он занимался со мной такой страстной сумасшедшей любовью… И знаешь, что я тебе скажу? Это правда, все, что говорят о латинских любовниках. Они потрясающи в постели. И, конечно, они намного лучше, чем некоторые евреи, которых я знаю. Она искоса посмотрела на него. — Нелли, ты опустилась до предела. Ты играешь уже бездарно. И он пошел к двери. — Это — правда! — заорала она, схватив свою щетку и запустив ею в его спину. — Я была его любовницей! Джейк спокойно поднял щетку, которая громко ударилась о дверь. — Почему ты не веришь мне? — злобно прокричала она. — Потому что мы с Марко — друзья. Впрочем, тебе этого не понять. Он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Оставшись одна, Нелли уставилась на дверь. — Отличный выход! — крикнула она. — Я никогда и не любила тебя! Я могу заставить тебя ползти ко мне, если захочу, но я не хочу. Слышишь? Я не хочу тебя! Я найду кого-нибудь получше. Я могу получить любого мужчину в Нью-Йорке, которого захочу. Любого мужчину! Тишина. — Джейк? Тишина. Она уселась на край постели, ее гнев постепенно остывал. — Любого мужчину, — повторила она себе. — Этот богатый парень на сегодняшнем приеме — я получу его. Я только поманю его пальцем. Она легла на постель и уставилась в потолок. Внезапно она почувствовала себя очень одинокой. Она говорила себе, что Джейк совсем не это имел в виду. Но сейчас, когда он ушел, она начала понимать… ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ Несколькими месяцами ранее в английской тюрьме Пентовилль худой бородатый мужчина, ирландец пятидесяти одного года, с лицом, как говорили его друзья, «сошедшим с картин Ван Дейка», был разбужен тюремным капелланом, отцом Кэри. Кэри давал осужденным последнее причастие и проводил с ними час в последней молитве. «Смерти он не боялся, — писал позднее отец Кэри, описывая последние мгновения жизни сэра Роджера Кейзмента. — Он взошел на эшафот с достоинством принца». А для палача Эллиса Кейзмент был «самым храбрым из всех тех, которых, к моему несчастью, мне пришлась казнить». Ирландия, похоже, оцепенела от ужаса, узнав о казни англичанами сэра Роджера Кейзмента. И Бриджит О'Доннелл Траверс не была исключением. Кейзмент не был обычным мучеником. Он дважды до начала войны прославился во всем мире и удостоился даже посвящения в рыцари. Первый раз он выступил против жестокостей, творимых бельгийцами в отношении черных тружеников каучуковых плантаций в Бельгийском Конго. Во второй раз он выступил против подобной же жестокости в отношении индейских сборщиков каучука в секторе Путумайо в верховьях Амазонки со стороны перуанских и бразильских владельцев плантаций. Но Кейзмент был пламенным ирландским националистом, любившим сравнивать Англию с «сипо матадор», смертоносной южноамериканской винной ягодой, которая прикрепляется к корням здорового дерева — Ирландии — и затем медленно высасывает жизненные соки, пока дерево не умрет. Когда началась война, Кейзмент уехал в Германию. Позднее англичане обвинили его в попытке заручиться поддержкой Германии в пасхальном восстании в Дублине. Правда же заключалась в том, что Кейзмент вернулся в Ирландию на германской субмарине, пытаясь предотвратить это преждевременное восстание. Тем не менее, восстание все же произошло, его руководители были схвачены и все вместе казнены. Кейзмент тоже был схвачен и отдан под суд в Олд Бейли по обвинению в государственной измене. В ходе расследования его репутация была сильно запятнана просочившимися в прессу выдержками из так называемых «черных дневников» Кейзмента, содержавших такие подробности его разнузданной гомосексуальной жизни, что волосы вставали дыбом. Позже утверждали, что дневники были подложными, хотя, скорее всего, они были подлинными. Так что, несмотря на петицию на имя короля, подписанную несколькими именитыми писателями и учеными с просьбой смягчить приговор, Кейзмент был казнен. Для Бриджит, чья когда-то неотразимая красота ныне померкла частью в результате материнства, частью просто по истечении лет, Пасхальное восстание и казнь сэра Роджера Кейзмента вновь приоткрыли «ящик Пандоры» в несчастьях ее собственной личной жизни. Ее причастность к похищению Джейми Барримора, графа Уэксфорда, все еще была жива в ее памяти, а из появлявшихся время от времени в прессе статей ей было известно, что английские власти так и не закрыли дело и все еще разыскивают Марианну Флаерти, красавицу-горничную, исчезнувшую вместе с похитителями. Вся ее жизнь в Америке — и брак с Карлом Траверсом, и ее работа в Эллис Айленд, и трое детей в доме на Гроув-стрит — все казалось таким безоблачным и спокойным. Однако, по мере того, как волнения в Ирландии вызывали все большее ожесточение в англичанах, в Бриджит зародилась обеспокоенность в отношении того, насколько ее жизнь на самом деле безоблачна и спокойна. Уна Марбери тоже с большой заинтересованностью следила за процессом сэра Роджера, но совсем не потому, что была ирландкой. Уну, законченную лесбиянку, интересовали просочившиеся в английскую прессу отрывки из дневников сэра Роджера. Она считала, что это не очень порядочный прием — восстановить против него общественное мнение из-за его сексуальных наклонностей. Другими словами, это не имело никакого отношения к государственной измене. Более того, Уна вообще считала, что эта война есть не что иное, как конспиративный заговор капиталистов и империалистов с целью уничтожения социализма во всем мире. Ее мнение разделяли многие интеллектуалы и представители богемы Гринвич Виллидж. Вся эта кровавая бойня в Европе была заговором с целью уничтожить то, что было так дорого ей: свободную любовь, свободное самовыражение и свободное искусство. Поэтому, когда в одно октябрьское утро она, услышав звонок и открыв дверь своей галереи, увидела совершенный образчик капиталиста, к которому она через Ванессу имела какое-то отношение, сенатора Фиппса Огдена, Уна застыла на месте. Она не могла не признать, что в своем темно-синем костюме он выглядел элегантно и привлекательно. Для нее оставалось загадкой, каким образом у такого капиталиста-денди могла появиться такая безвкусная Ванесса. — Дорогой сенатор Огден! — воскликнула она с фальшивой улыбкой. — Не говорите мне, что вас интересует современное искусство. Я права? Он, войдя в дом, снял шляпу. — Возможно, — ответил он. — Может, я что-нибудь и куплю? Есть спрос на работы моей дочери? Уна прикрыла дверь. — Они вызвали восторженные отклики среди моих друзей-художников, — ответила она. — Но пока ни один из мещански мыслящих обывателей чек не подписал. Тем не менее, это будет продано. Такая вещь требует времени. Разумеется, умный коллекционер сразу ухватится за них. — Это она? — спросил Фиппс, подойдя прямо к горизонтальной «S», которая уже была обрамлена сталью. — Да. «Мейерлинг». Тайна любви и смерти, заключенная в холодную сталь. Семьсот пятьдесят долларов. Для вас, ее отца, скидка десять процентов. Фиппс ответил ей холодной улыбкой. — Леди, вы очень умелый продавец, — заметил он. — Стараюсь. Он вынул из кармана пиджака черную записную книжку и быстро просмотрел какую-то запись. — Уна Марбери, — сказал он, сверяясь со своими записями, — ваш отец — известный профессор Ян Марбери, у которого в Йеле кафедра в Центре изучения европейской истории. Он поднял глаза. — В этом причина вашего повышенного интереса к Мейерлингу? — Возможно, — чуть резко ответила она. — Вы наводили обо мне справки? — Ван сказала мне, что это вы предложили назвать скульптуру «Мейерлинг». Всемирно-известная история убийцы и самоубийцы весьма необычна, чтобы окрестить ею скульптуру. Он заглянул еще в записную книжку. — У вас небольшой верный фонд, но при этом вы взяли значительную сумму в семьсот тысяч долларов в Чейз-банке. И вы должны Федеральному правительству две тысячи четыреста двенадцать долларов с процентами. Она превратилась в лед. — Вы все-таки все разузнали обо мне. Фиппс положил записную книжку в карман. — Я куплю все предметы так называемого «искусства» в этой галерее за пятнадцать тысяч долларов, — сказал он, — при условии, что вы согласитесь никогда больше не видеться с моей дочерью. Теперь он взглянул на нее, и Уна воочию увидела то, о чем она читала в социалистических газетах: когда элегантного сенатора Огдена растревожат, в нем просыпаются инстинкты тигра-убийцы. — Мой дорогой сенатор, — ответила Уна. — Какое роскошное и какое банальное предложение! Не могли бы вы придумать что-нибудь более оригинальное, чем попытаться откупиться от меня? Однако, следует учиться иметь дело с ужасающе неоригинально мыслящими политиками. Вы представляете в этой стране все то, что вызывает у меня отвращение. Если вы полагаете, что со мной можно играть в такие игры, что меня можно запугать, то вы глубоко заблуждаетесь. Мы с Ванессой разделяем любовь, характер которой вне пределов вашего мещанского понимания. И поэтому мне доставляет огромное удовольствие сказать вам: заберите свои пятнадцать тысяч долларов и засуньте их, мой милый, в свою поганую капиталистическую задницу! Фиппс, не дрогнув ни одним мускулом лица, подошел к ней вплотную. — Если вы гоняетесь за деньгами Ван, — произнес он спокойно, — мне кажется, вам следует знать, что я все держу под контролем, и я полон решимости лишить ее всего, до последнего цента, если она будет продолжать видеться с вами. Примите это к сведению. Более того, если вы не прекратите встречи с Ван в течение трех дней, я обращусь к главе одной из мещанских организаций под названием Департамент государственных сборов с просьбой закрыть вашу галерею за неуплату налогов и конфисковать весь этот хлам, который вы именуете «искусством». И еще могу добавить, вы представляете в этой стране все то, что ненавижу я! Надвинув на голову котелок, он вышел из галереи. Ванесса, узнав об этом, пришла в ужас. Когда Уна позвонила и рассказала ей об ультиматуме Фиппса, сразу же после того, как он покинул галерею, Ванесса прямо у телефона разразилась слезами. — Он догадался, — рыдала она. — Я знала, что он догадается… О, Господи! Что же нам теперь делать? — Мы поедем ко мне в Провинстаун и там все обдумаем, — сказала твердо Уна. — Да, что тут обдумывать? Я люблю его! Я не хочу, чтобы он возненавидел меня… — Ты не любишь меня? — Люблю. Но это совсем другое. — Другое? — взорвалась Уна, теряя привычный контроль над собой. — Не собираешься же ты позволить этому человеку диктовать тебе, как устраивать свою жизнь? Что важнее — его деньги или твое самоуважение? — Не пугай меня, Уна. — Это твой отец запугивает меня, но у меня хватит мужества противостоять ему! При всех твоих рассуждениях о социализме, когда дело доходит до каких-то конкретных изменений на жизненном пути, ты боишься рискнуть лишиться наследства! Разве нет? Зачем же мне рисковать потерять свою галерею из-за кого-то, подобного тебе, не имеющего смелости посмотреть правде в глаза и понять, кто же она такая? До свидания! И она бросила трубку. Закурив сигарету, она стала ждать. Как она и предполагала, через четыре минуты зазвонил телефон. Она сняла трубку. — Да? Это была Ванесса в совершенно подавленном состоянии. — Уна, прости меня, — рыдала она. — Боже мой, я совершенно не знаю, что делать. — Все очень просто, дорогая. Либо ты остаешься при всем том, что у тебя есть: замужем за человеком, которого ты не выносишь; остаешься Мисс Единственная Прямая Наследница Богатого Состояния на всю оставшуюся жизнь, поклоняясь своему папочке и всему тому репрессивному аппарату, за который он стоит горой. Или ты едешь со мной в Провинстаун, посвящаешь себя своему искусству и своему таланту и ведешь тот образ жизни, который нравится тебе, то есть, становишься зрелой взрослой личностью. Твой отец просто-напросто блефует. — Ты так думаешь? — Разумеется. — У меня нет такой уверенности… — Ох, Ванесса, да стань же ты, наконец, взрослой. Если ты хочешь быть со мной, встретимся сегодня в три часа на вокзале Пенсильвания и мы сможем попасть на бостонский поезд. Если же ты не хочешь быть со мной, тогда не стоит беспокоиться. Я считала, что между нами было что-то прекрасное, но теперь я в этом не очень уверена. — Уна, это прекрасно! Я люблю тебя, и ты это знаешь. Но ты заставляешь меня принять ужасное решение. — Все, что чего-нибудь в жизни стоит, требует того, чтобы на что-то решиться. В три часа на вокзале Пенн. Мне надо собрать вещи. И Ван… — Да? — Если ты не придешь, твоя дружба навсегда останется для меня самой дорогой. Навсегда. Она повесила трубку и погасила сигарету. Она почти была уверена, что Ван приедет. — Как это сюда попало? — спросила Ванесса, вытаскивая пистолет 22 калибра из одного из кухонных ящиков. Уна, которая в этот момент ставила чайник, посмотрела на пистолет. — Он принадлежит мистеру Эвенсу, у которого я снимаю этот коттедж. Он в некотором роде фанатик и убежден, что немцы собираются завоевывать Соединенные Штаты, приплыв сюда на подводных лодках. Как он говорил мне, он собирается встретить их и перестрелять. — Какая дикость! Ванесса снова положила револьвер в ящик и продолжила обследование маленького домика, расположенного в одном квартале от пляжа Провинстауна. Красный коттедж был построен одним рыбаком в семнадцатом веке. Он поставил почтовый номер и отгородил участок забором из белого камня. В домике были кухня и гостиная с низким потолком на первом этаже. И две маленькие спальни с обустроенной удобствами двадцатого года ванной на втором, забраться куда можно было по почти абсолютно отвесной лестнице. Дом был обставлен отдельными подлинными предметами колониальной мебели и несколькими скульптурами в стиле модерн, привезенными Уной из Нью-Йорка. Но как бы ни было очаровательно это место, уже через час после приезда в Провинстаун Ванесса стала сожалеть о своем решении присоединиться к Уне. Она действовала чисто импульсивно, никому, кроме воспитателя ее сына, не сказав, куда она едет, до смерти боясь встречи с отцом или мужем. Теперь она не переставала спрашивать себя, то ли это, чего она хотела? Стоило ли это потери любви ее отца? Стоило ли бросать сына? Стоило ли бросать всю ее прежнюю жизнь? После чая Уна поднялась и сказала: — Пошли, дорогая, я проведу для тебя экскурсию по Провинстауну. Маленький городишко в конце Кейп Года стал уже колонией художников, летним домом для многих известных творческих личностей, оставаясь при этом рыбацким поселком. Уна, снимавшая здесь коттедж уже два года и вполне освоившаяся, не очень беспокоилась о том, чтобы скрывать свой сексуальный выбор. Более того, она будто выставляла это напоказ, гордясь тем, что это вызывает у людей шок. Когда обе женщины вышли из коттеджа и пошли по главной улице, то ни у кого не вызвало сомнений в каком качестве рядом с Уной оказалась Ванесса. И взгляды, которые бросали на них жители городка, выражали не только враждебность, но и презрение. Ванесса, привыкшая к тому, что с ней обращаются, как с принцессой, вся съежилась. — Что они думают о нас? Как они нас воспринимают? — прошептала она Уне. — Как любовников, — ответила Уна, как бы констатируя факт. — И пусть это тебя не волнует, моя дорогая. Они просто глупые, узкомыслящие люди. «Да, — подумала Ванесса. — Но в этой стране практически все — узкомыслящие». Они прошли еще пару кварталов, и тут двое соседских мальчишек пропели им что-то очень постыдное про лесбиянок. Это так ударило Ванессу, что она тут же вернулась домой. — Ты должна игнорировать их! — сказала Уна, со злостью захлопнув дверь. — Но я не могу, — ответила Ванесса, разразившись слезами. — Я чувствую себя какой-то ненормальной, каким-то уродом. — В их глазах, мы — ненормальные. И что? Гордись тем, что ты ненормальная. Я горжусь! — Но ты к этому привыкла, а я — нет. Это ужасно! Уна, обняв ее, стала успокаивать. — Все будет в порядке, — сказала она. — Вот увидишь. Может, для тебя будет лучше посидеть несколько дней дома? — Как заключенная? — заметила Ванесса, утирая глаза. — А кем мы будем через сорок лет? Две скрюченные старые женщины, которые никогда не выходили из дома. И это тоже тебя нисколько не беспокоит? Уна закрыла глаза. — Ну, да… немного… Я полагаю… Ты хочешь уехать домой? — Нет, — немного поколебавшись, бросила Ванесса. — Тогда будь мужественной. Я приготовлю еще чай. Нет, к черту чай. Тебе надо выпить. Ванесса, не прикасавшаяся к алкоголю со времени «Сильвер Лейк», неожиданно решила, что только алкоголь сможет помочь ей пройти это тяжелое испытание. — Да, — сказала она, опускаясь в кресло, — мне нужно выпить. Уна, казавшаяся ранее в небольших дозах такой восторженной, теперь, с началом вынужденной отсидки, превратилась в скучающую меланхоличку. Появившееся на следующее утро в газетах сообщение о смерти императора Франца-Иосифа в Вене, в своем дворце, натолкнуло Уну на тему, захватившую ее целиком. Это было самоубийство сына Франца-Иосифа, наследного принца Рудольфа в его охотничьем домике в Мейерлинге, в январе 1889 года. Уне известны были все трагические подробности, и она с наслаждением рассказывала о том, как камердинер Лошек обнаружил тело Рудольфа и его любовницы, спокойно при этом вытирая посуду после завтрака. Ванесса, никогда в своей жизни не мывшая посуду, не очень порадовалась необходимости заниматься кухней, и меланхоличный рассказ Уны вместе с отвратительным состоянием похмелья после вчерашней выпивки — все это, в конце концов, взорвало ее. — О! Бога ради! Поговорим о чем-нибудь другом, — почти закричала она. — Самоубийство, убийство, самоубийство — можно сойти с ума! — Но это так возбуждает, дорогая. — Нет, ничего подобного! Во всем мире считают, что Рудольф был безумным убийцей. Ты же считаешь, что он проявил мужество. — Но так оно и было. Он и его любовница решились на рискованное мероприятие, отдав свои жизни ради познания величайшей тайны: узнать, что же там, по другую сторону. — Очень может быть, что там, по другую сторону, ничего и не было. А, может быть, они отправились прямо в ад, где им и место. Но мне это не интересно, неужели тебе непонятно? Мне хочется говорить о чем-нибудь приятном, и мне до смерти надоело сидеть здесь, взаперти! Она швырнула посудное полотенце и выскочила из кухни. Уна поспешила за ней в гостиную, где перед камином стояла Ванесса. — Ван, — сказала она, подойдя сзади. — Ты сама выбрала этот образ жизни. Теперь тебе следует принять его и чувствовать себя в нем спокойно. Единственная причина твоего здесь заточения — что ты боишься выйти за дверь. Если наша любовь перестала значить для тебя больше, чем хулиганские выкрики каких-то сопливых мальчишек, то тебе на самом деле лучше уехать домой. — Ты полагаешь, я могу поехать домой? — спросила Ванесса спокойно. — Ты можешь вернуться домой? Уна обеспокоенно взглянула на нее. — Мой отец разговаривает со мной по телефону. — По телефону, — повторила Ванесса. — Какие это должно быть теплые семейные отношения. Скажи честно, разве не прошла ты через все это тоже. — Да. Но я преодолела это. — Преодолела? Уна ничего не ответила. «Наша любовь, — подумала мрачно Ванесса. — О, Господи, я стала еще хуже, чем была раньше.» На третье утро их пребывания в Провинстауне с океана задул норд-ост с порывами шквалистого, пронизывающего город ветра. Ванесса, стоя у одного из окон гостиной и, глядя на катившиеся по окну потоки воды, наконец, сказала: — Давай напьемся. Уна, читавшая какой-то художественный журнал перед камином, взглянула на нее и сказала: — Несколько рановато, дорогая. Еще даже не полдень. — Наплевать. Ванесса пошла на кухню и достала из холодильника бутылку вина. Быстро откупорив ее, она наполнила стакан холодным «Шабли». Уна пришла на кухню следом. — Ты можешь пить вино, — заметила она. — Для меня это, как материнское молоко. И она достала бутылку джина. К часу дня, когда раздался стук у входной двери, обе они были уже сильно пьяны. — Кто это? — равнодушно спросила Ванесса, сидя в кресле перед камином. — Откуда, черт возьми, мне знать? — сказала Уна, поднявшись и направившись к входной двери. Она открыла. Снаружи под зонтиком стоял Фиппс Огден. Глянув на нее, он вошел, не дожидаясь приглашения. Уна закрыла дверь, стараясь как-то собраться с мыслями, чтобы сообразить, что предпринять. — Могли бы попросить разрешения войти, — сказала она. Фиппс закрыл мокрый зонт. Не произнеся ни слова, не сняв промокшего плаща, он швырнул зонт в подставку для зонтов и прошел к дочери. Ванесса, поставив стакан на пол, поднялась и подошла к нему. — Папа, — сказала она. — Я так соскучилась по тебе… Он обнял ее и прижал к себе. — Ты поедешь домой? — спросил он приветливо. — Теперь подождите минуту! — воскликнула Уна, подходя к ним. — У меня есть кое-что вам сказать. — Вам нечего сказать! — воскликнул Фиппс. — Вы уже причинили достаточно неприятностей. — Что я сделала? Подарила вашей дочери первую настоящую любовь в ее жизни? Фиппс снова повернулся к Ванессе. — Ван, бери свои вещи, — сказал Он. — Я заберу тебя домой. Не слушай ее. Все будет хорошо. Ванесса вытерла глаза и отстранилась от отца. — На каких… — начала она, но вдруг бросилась к креслу и как-то неуклюже, почти комично, села. — На каких условиях поеду домой? — Это болезнь, — сказал ей отец. — Я консультировался у нескольких докторов. Они говорят, что это поддается лечению. Появилась новая методика лечения. Она называется психоанализ… — Это разглагольствования! — оборвала его Уна. — И вы верите, что пусть даже сам дражайший доктор Фрейд сможет изменить природу Ванессы, изменить то, что она есть? — По-настоящему квалифицированный аналитик может попытаться, — возразил Фиппс. Он опять повернулся к дочери. — Ты едешь со мной? Ванесса взглянула на него пьяными глазами. Уна подошла к ее креслу, схватила ее за руку и подняла на ноги. Затем она обвила ее руками, притянула к себе и крепко поцеловала в губы. Ванесса какое-то мгновение сопротивлялась, а потом обмякла. Фиппс холодно наблюдал за ними. Уна отпустила ее и потрепала по щеке с улыбкой на своем красивом лице. Затем она подошла к Фиппсу. — Вы проглядели одну вещь, мой дорогой, — сказала она торжествующе. — Ваша дочь любит меня. Она обернулась и добавила: — Ван, он никогда не позволит тебе видеться со мной. Он никогда не позволит тебе заниматься со мной или с другой женщиной тем, чем ты любишь заниматься. И это то, что ты хочешь? Жизнь без любви и страсти? В глазах у Ванессы стояли слезы. — Не знаю… — сказала она. Потом она взглянула на отца. — Разве не могу я иметь вас обоих? — Нет, — холодно ответил он. — Ты нарушила основные законы природы. Если ты вернешься домой, ты никогда больше не сможешь снова нарушить их. Она колебалась. Уна, взяв ее за руку, крепко ее сжала. Ее прекрасные глаза прожигали Ванессу. — Могу добавить, — сказал Фиппс, — это твой последний шанс. Либо ты едешь со мной сегодня, либо ты никогда больше не увидишь меня. Я сделаю необходимые финансовые распоряжения, которые позволят тебе жить комфортно всю оставшуюся жизнь. Но я лишу тебя наследства, Ван. Все перейдет к Фрэнку. А Марко будет его опекуном. Речь идет о сумме около ста миллионов долларов. Уна сжала ее руку еще крепче. — Не знаю, не знаю, что делать, — плакала Ванесса. — Ну, хоть кто-нибудь, помогите мне! Она тяжело опустилась обратно в кресло, захлебываясь в истерике. — Почему мне не быть тем, что я есть? Почему ты не можешь принять меня такой, какая я есть? То, что я сделала, так ужасно?.. Она была совершенно сломлена. Отец посмотрел на нее какое-то мгновение, а затем сказал: — Прощай, Ван. Направившись к двери, он вынул из подставки свой зонт и еще раз взглянул на Ванессу. — Не уходи, — закричала она. — Я еще не решила. — Нет. Решила, — сказал он. — И я тоже решил. Он открыл дверь и, раскрыв зонт, вышел под дождь. — Отец, — закричала она, оттолкнув Уну и подбегая к двери. — Не уходи. Не уходи… Он продолжал идти по узкой дорожке к воротам. Она выбежала под дождь, пытаясь догнать его. — Не уходи, — кричала она вновь и вновь, хватая его за руки. Он повернулся к ней взбешенный. — Ты мне противна, — проговорил он, выдернув ее руку. Ванесса, прижав обе руки ко рту, следила за ним, уходившим по дорожке прочь. В ее глазах был ужас, а дождь стекал по ее лицу. Затем, все еще рыдая, она побежала обратно в дом и с силой захлопнула дверь. Уна по-прежнему стояла перед огнем у камина. — Дорогая, — сказала она с улыбкой. — Я горжусь тобой. Ты устояла перед ним. Давай выпьем и отпразднуем это. — Будь ты проклята! — крикнула Ванесса, пробегая мимо дивана в кухню. — Проклинаю тебя. — Ну, я понимаю, что ты расстроена, но, Ван, все это к лучшему! Ей Богу! Она услышала, как Ванесса стала открывать ящики в кухне. — Что ты там делаешь? — громко спросила Уна. — Иди сюда и допей свое вино, а потом мы поднимемся наверх и будем любить друг друга. И забудем обо всем… Она запнулась. В дверях кухни появилась Ванесса. Обеими руками она держала пистолет мистера Эванса, и направлен он был на Уну. Уна насторожилась. — Милая, — сказала она холодно. — Думаю, ты несколько перевозбудилась. А теперь отложи в сторону эту опасную игрушку. — Мейерлинг, — прошептала Ванесса и выстрелила, попав Уне в живот. Уна, качнувшись, стала медленно опускаться на одно из кресел. — Торжество любви! — сказала Ванесса. Она выстрелила вновь, попав Уне в голову за ухом. Уна повалилась на пол. Ванесса, подбежав к ней, еще два раза выстрелила в нее и опустилась на колени с дымящимся пистолетом в руках. — Ну, и как там, Уна? — рассмеялась она. — Есть там что-нибудь? Там должно быть лучше, чем здесь! Она прикладывала пистолет к своему правому виску, когда ее отец открыл дверь. — Ван. Не надо… Повернувшись, она посмотрела на него. — Не делай этого… Из-за слез она едва видела его. — Ты не хочешь меня такой, какая я есть. Это все, что она сказала. Затем она спустила курок. Пятый выстрел пришелся точно ей в голову. ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ Марко собирался уходить из здания своей новой штаб-квартиры на Томпсон-стрит на встречу в Итало-американском обществе, когда зазвонил телефон. Звонила Мод. — Случилось нечто ужасное, — быстро проговорила она. — Тебе надо быть здесь, как можно скорее. — Что? — Фиппс только что звонил из Провинстауна. Ванесса, похоже, сошла с ума. Она застрелила Уну, а затем покончила с собой. — Боже… — Фиппс окаменел, и я не знаю, как сказать об этом Фрэнку. Думаю, лучше это сделать тебе. Марко взглянул на часы. — Я приеду следующим поездом, — сказал он. Он повесил трубку, думая о Ванессе. «Сумасшедшая Ванесса, пьяная Ванесса, измученная Ванесса, патетическая Ванесса — мертвая Ванесса». Фрэнк был в комнате для занятий на втором этаже в Гарден Корт со своим учителем, когда в комнату вошел Марко. — Папа! — воскликнул Фрэнк, довольный, что он может избавиться от спряжения французского глагола «rompre», которое он забыл. — Что ты здесь делаешь? Он подбежал поцеловать отца. — Мистер Симмонс, — сказал Марко, сжимая сына в объятиях, — я бы хотел немного поговорить с Фрэнком. Вы не возражаете? — Нет, нет. Учитель вышел из комнаты. Фрэнк глядел на своего отца, чувствуя, что что-то случилось. — Что случилось? — наконец, спросил он. — Фрэнк, я знаю, ты мужественный мальчик. Правда? Фрэнк был умным мальчиком. — Что-то с мамой? — спросил он. — Что-то случилось с ней? Марко глубоко вздохнул. — Она умерла. Фрэнк вздрогнул, и у Марко упало сердце. Он сел на корточки, чтобы быть с Фрэнком на одном уровне и открыл ему свои объятия. Мальчик подошел, и Марко крепко обнял его. — А как она умерла? — прошептал Фрэнк. — Это был несчастный случай, — солгал Марко. «Правду он может узнать и позже, — подумал он. — Намного позже». — Это был несчастный случай с пистолетом, — закончил он. «Я найду ему новую мать, — подумал Марко. — Лучшую мать. Мне очень жаль Ван. Но она освободила меня. О Боже, Джорджи, наконец!» * * * Поскольку дела у Кейзи О'Доннелла шли хорошо, дело расширялось, он решил, что может уже жить за городом, и в 1914 году купил дом викторианского стиля в отличном состоянии, выходивший прямо на Гудзон в Ирвингтоне. Дом имел участок земли в четыре акра, был окружен зеленой изгородью и имел широкую террасу, на которой Кейзи представлял самого себя любующимся закатом и потягивающим виски. Кетлин, вкусы которой с течением времени и обретением состояния не изменились, настояла на сохранении старой мебели. Но, так как новый дом был в четыре раза больше старого, она вынуждена была купить еще и новую мебель, которая очень скоро стала выглядеть так же уродливо, как и старая. Вокруг дома располагались лужайки с тенистыми деревьями. И именно в Ирвингтоне Джорджи проводила выходные дни. В субботу, ближайшую после похорон Ванессы, она прогуливалась по лужайке, когда услышала шум подъехавшей машины. Дверца машины отворилась, а затем захлопнулась. Она услышала, как голос Марко произнес: — Подождите меня. Она повернулась на голос. — Джорджи! Она услышала, что он бежит по дорожке, потом все стихло, потому что он уже бежал по траве на лужайке прямо к ней. Он сжал ее в объятиях и стал целовать. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я любил тебя все время, все время этого кошмара. Ты выйдешь за меня замуж, Джорджи? Она скользила пальцами по его лицу, как бы заново узнавая его. В ее глазах стояли слезы. — О, Марко! О, мой дорогой! Да! Он издал радостный возглас и начал кружить ее по лужайке почти так же, как тогда, когда они танцевали на палубе «Кронпринца Фридриха». Кейзи О'Доннелл, увидев, что они смеются, вышел на крыльцо. Минутой спустя к нему присоединилась Кетлин. — В чем дело? — спросила она. — Что-то подсказывает мне, что Санторелли вернулся в нашу жизнь навечно, — скорбно проговорил Кейзи. Его жена бросила на него недоуменный взгляд. — Ты думаешь..? — спросила она и, сложив на груди руки, запричитала. — О, пресвятая дева Мария, неужели бедная девочка, наконец, будет иметь мужа? — Похоже. Хотя он проиграет выборы. — Почему? — Скандал. Все эти статьи в газетах — его жена убивает ту женщину, а затем стреляет в себя… Билл Райан сказал, что даже итальяшки в Гринвич Виллидж не проглотят такого. — Итальянцы, Кейзи. Если один из них станет членом нашей семьи, то с сегодняшнего дня мы будем называть их итальянцы, — сказала она. — Хорошо, итальянцы, — проворчал ее муж. Тут у Кетлин созрела идея. — А ты бы не мог помочь Марко? Я имею в виду теперь, когда он женится на Джорджи..? — Я уже подумал об этом, — прервал ее Кейзи, облокотившись на одну из колонн террасы. — Это будет нашим ему свадебным подарком. — Подумал о чем? — Отдать округ Марко. Билл Райан ноет, что он устал от Вашингтона. А Нью-Йорку нужен новый глава комитета по водоснабжению и канализации. Можно этот пост предложить Райану, а Марко и Джорджи отправить в Вашингтон. Кетлин поцеловала его. — Ты хороший человек, Кейзи О'Доннелл. Она улыбнулась ему. — Конечно, и таким образом мы сохраним бразды правления в семье. Он подмигнул Кетлин. Марко и Джорджи продолжали танцевать. ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ Бриджит О'Доннелл Траверс скучала. Оживление, которое вызывали толпы иммигрантов, проходивших через Эллис Айленд, замерло с началом войны в Европе. Молодежь, в большинстве своем стремившаяся в Америку, была призвана в огромные армии кайзеров и королей и шагала по полям сражений. В результате бушевавший поток иммигрантов превратился в медленно текущую струйку, а Эллис Айленд остался почти без работы. Она стояла на балконе над Главным залом, опершись на металлическое ограждение и разглядывая иммигрантов, проходивших обычную процедуру проверки, как вдруг почувствовала, что один из них неотрывно глядит на нее. — Марианна! — крикнул он, помахав ей рукой. — Марианна Флаерти! Узнав его, Бриджит отшатнулась, как от гремучей змеи, и постаралась сразу же отойти от ограждения. — Марианна, это же я. Денни Флинн. Ты разве не помнишь меня? Она уже бежала по балкону в кабинет мужа. — Марианна! Она вбежала в кабинет Карла и захлопнула дверь. Бросив на нее взгляд, он увидел на ее лице ужас. — Что случилось? — спросил он, поднявшись и поспешив к ней навстречу. — Это он! — выдохнула она. — Там, внизу, проходит проверку иммиграционных служб. — Кто? — Денни Флинн! О, Боже! И он узнал меня. В тот же вечер Бриджит с Карлом сели на поезд до Ирвингтона. Со станции они на такси добрались до выходившего на Гудзон викторианского дома Кейзи. Они позвонили Кейзи, так что он ждал их и сам открыл дверь, когда они подъехали. Бриджит поцеловала его в щеку, Карл пожал ему руку, после чего Кейзи пригласил их: — Давайте пройдем подальше в библиотеку. — Ты ничего не говорил тете Кетлин? — нервным шепотом спросила Бриджит. — Я сказал, что вы хотите повидаться со мной в связи с какими-то денежными проблемами. — Очень хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы она узнала об этом… Или Джорджи. Кейзи, не имевший представления, зачем он понадобился племяннице, провел Бриджит и Карла в библиотеку, а затем закрыл и запер дверь. — Чего-нибудь выпить? — предложил он Карлу, который помогал Бриджит снять пальто с меховым воротником. — Нет, спасибо. — Хорошо. Но вы так разожгли мое любопытство, что я, пожалуй, выпью немного виски. Ну, а теперь, из-за чего весь этот шум? Он подошел к одной из полок, нажал кнопку, и плотно прижатые друг к другу корешки двенадцатитомника «Избранные сочинения лорда Литтона» поднялись вверх, за которыми оказался бар. Пока он наливал себе ирландский виски, Бриджит, обменявшись взглядами с Карлом, сказала: — Дядя Кейзи, я никогда даже не допускала мысли, что ты когда-нибудь об этом узнаешь. Но мы с Джорджи уехали из Ирландии совсем не вдруг и не случайно. Понимаешь, я участвовала в заговоре фениев. Кейзи чуть не выронил бутылку с виски. — Ты — что?!… — Был такой очень известный английский землевладелец по имени Джейми Барримор. Ну, я звала его Джейми. А титул у него был — граф Уэксфорд. Глаза Кейзи чуть не выскочили из орбит. — Тот, которого они убили? — спросил он, понизив голос. Бриджит бросила на мужа полный отчаяния взгляд. — Именно. — Она посмотрела на своего дядю. — Но только, я клянусь, я не знала, что они собираются убить его. Я бы никогда не впуталась в это дело, если бы представляла, что с Джейми могут расправиться таким образом. Все, что я сделала — я согласилась помочь им похитить его. — Да у тебя просто не было головы на плечах, — с горячностью заметил Кейзи. — Фении играют в крутые игры. — Знаю, — простонала Бриджит, как-то сразу поникнув в кресле. — Это было непростительной глупостью с моей стороны. С тех пор я миллион раз прошла через все муки ада, вспоминая о Джейми. Кейзи залпом выпил сразу полстакана виски. — Бог мой, — сказал он, — моя племянница, и вдруг она с проклятыми фениями! Я даже не знаю, выпороть тебя или поздравить? — Поздравлять не с чем, поверь мне. Во всяком случае, мы приехали в Америку, как и собирались. И вдруг я узнаю, что они убили Джейми, и еще, что англичане назначили за мою поимку вознаграждение. Но я думала, что здесь я в безопасности. И вот сегодня утром, кого, ты думаешь, я встретила среди ирландских иммигрантов на Эллис Айленде? Не кого иного, как Денни Флинна! — Кто это, Денни Флинн? — спросил Кейзи. — Он был одним из многочисленных слуг в Уэксфорд Холле, который совсем потерял из-за меня голову, и он меня узнал! — сказала она. — Бриджит боится, — пояснил ее муж, — что этот Флинн выдаст ее британским властям, чтобы получить право на вознаграждение в две тысячи фунтов стерлингов. Я ей говорил, что ее не могут депортировать, потому что она сейчас является американской гражданкой… — Но, Карл, сейчас все иначе, — перебила его Бриджит. — Сейчас военное время, и англичане вешают ирландцев, как белье на веревку, по обвинению в шпионаже в пользу немцев. Смотри, что они сделали с сэром Роджером Кейзментом! Англичане играют там не в детские игры, а Джейми Барримор был для них весьма значительной личностью. Что может заставить их отказаться от давления на Вашингтон, чтобы депортировать меня? — Ну, мы же нейтральная страна, — заметил Карл. — Да, но как долго это еще протянется, — сказал Кейзи. — Бриджит права. Если англичане захотят заполучить ее, то рано или поздно они скорее всего ее получат. — Понятно? — почти крикнула она Карлу. — Моя жизнь под угрозой! Дядя Кейзи, можешь ты что-нибудь сделать? Я имею в виду все твои обширные политические связи… — Но все мои связи в Нью-Йорке, а нам нужен кто-то в Госдепартаменте, или имеющий подступы к Белому дому… О, Господи, Бриджит, угораздило же тебя «засветиться» именно сейчас. Я, наконец, определил Джорджи, решил ее проблемы, а тут ты… Он осекся: — Минуточку! Подождите… Марко! Точно, Марко. Этот чертов итальяшка — тьфу! итальянец — доставил мне немало головной боли. Сегодня он смог бы вернуть мне должок. — Каким образом? — спросила Бриджит. — Его бывший тесть, сенатор Огден — близкий друг госсекретаря и английского посла. И он же возглавляет профсоюзническую фракцию в Сенате, так что англичане вряд ли откажут ему в подобной услуге… Вот так, Бриджит. Можешь больше не волноваться. Марко все это нам устроит. Он допил свой виски, подумав, что дела в общем-то обернулись не так уж плохо, как могли бы. Ребекка Вейлер любила выпить вина за обедом — и могла это позволить себе, учитывая отличные винные погреба ее мужа, — но она совершенно не одобряла нынешнюю моду, которая, по ее мнению, вела к «эксцессам» и «невоздержанности». Она предпочитала чай. Днем, как обычно, она пила с мужем чай в гостиной своего городского дома на Пятой авеню, когда вошел дворецкий и доложил: — Там мистер Рубин, мадам, желает вас видеть, а я не знаю, как… — Нет, нет, Джервис, проводи его сюда, — сказала миссис Вейлер. — С этого момента и впредь мы всегда дома для мистера Рубина. — Да, мадам. Минутой позже Джейк уже входил в комнату, одетый в свой лучший деловой костюм. — Дорогой мистер Рубин, — широко улыбнулась миссис Вейлер. — Какой приятный сюрприз. Выпейте с нами чаю. — Нет, нет, миссис Вейлер, благодарю вас. Добрый вечер, сэр. Саймон Вейлер поднялся, чтобы пожать руку Джейку. — Очень приятно вас видеть, — улыбнулся он, предлагая ему сесть. Джейк сел. Вейлеры оба смотрели на него. — Мы с женой, — произнес Джейк твердым голосом, — разводимся. — Разводитесь, — с трудом выговорила миссис Вейлер. — Это же очень серьезный шаг. — Понимаю, — сказал Джейк. — Я хотел, чтобы вы знали об этом, потому что… Он сделал глубокий вдох. — …после развода я хочу жениться на вашей дочери. Миссис Вейлер отпила немного чая. — Понятно, — сказала она. — Ну, я, разумеется, не совсем слепая и не была в полном неведении относительно вашего интереса к Виолет. Но за разведенного… Она взглянула на своего мужа. — Конечно, разводы теперь не такая уж редкость… В семье Соломонов, — продолжила она, — разводились в прошлом месяце. Я допускаю, что развод не станет таким уж непреодолимым препятствием… — Не станет? — повторил Джейк, который ожидал, как самое малое, хоть небольшого взрыва эмоций. — Нет. Мы должны учиться жить в ногу со временем. Он не мог поверить своему счастью. — Значит, все в порядке?! — почти закричал он. — Вы одобряете? — А почему бы нам не одобрить? — ответил Саймон. — Но… я же не отвечаю классическим требованиям, — пробормотал он, помня запавшее ему в душу заявление миссис Вейлер о его низком происхождении. — Дорогой мистер Рубин, — начала миссис Вейлер, поставив свою чашку чая. — Вы — выдающийся молодой человек, который доставляет радость и удовольствие миллионам людей и чей успех будет радовать всех нас. Мы говорили о Вас с мужем, ставшим вашим горячим поклонником. Несправедливо было с моей стороны осуждать ваше иммигрантское прошлое. И уж, чтобы быть искренней до конца, скажу, что мой дед был иммигрантом. Это поразило Джейка. — Был иммигрантом? — Да. Он торговал с тележки, когда приехал из Германии в 1847 году, и нажил приличный капитал. Так что, если вы завоевали сердце Виолет, ни один из нас не будет стоять на вашем пути. Бракосочетание, разумеется, состоится в нашем храме. — А который храм — ваш, миссис Вейлер? — Храм Эммануэля, конечно. Джейк улыбнулся. — Согласен, — ответил он. Мистер и миссис Вейлер обменялись одобрительными взглядами. — Так, может, мистер Рубин, — сказала с улыбкой миссис Вейлер, — пришло время для нас называть вас просто Джейком? Клуб был назван «Роско», и вечер его открытия 14 декабря 1916 года стал памятным событием в истории ночной жизни Нью-Йорка. Благодаря Джейку Рубину, пригласившему всех, с кем он был знаком в шоу-бизнесе, лимузин за лимузином, заполненные театральными знаменитостями, впервые «атаковали» Гарлем. Под рукой были десятки фотографов, готовых запечатлеть, как «звезды» высаживаются у отремонтированного здания. На небольшой вывеске на входной двери белыми буквами было написано название клуба, остальные же деньги Флора и Роско потратили на интерьер. Ресторан занимал первый этаж. Помещение было украшено шарами и лентами. У задней стены находилась сцена, перед которой стояли столики с белыми скатертями. Зал быстро заполнялся блестящей публикой, и ровно в десять оркестр из трех человек (барабаны, кларнет и бас-гитара) взял первые аккорды. Прожекторы осветили занавес, из-за которого появился Роско, одетый в великолепный смокинг. — Леди и джентльмены, — обратился он к публике. — Я приветствую вас в клубе «Роско». И, поверьте мне, это для меня — великий вечер! Ему ответили аплодисментами. — …Потому что сегодня начинаются праздники. Один мой старый друг создал для нас нечто особенное. А затем он стал создавать нечто особенное постоянство, потому что он особенный человек. Вы все его хорошо знаете — это знаменитый автор песен на Бродвее, Джейк Рубин! Прожектора высветили столик в центре зала, и Джейк поднялся, чтобы поклониться. За столиком вместе с ним сидели сиявшая Виолет и непременные мистер и миссис Вейлеры. Миссис Вейлер выглядела так, будто она еще не совсем верила, что она здесь находится, хотя представление ей явно было по душе. — Очень давно, — продолжал Роско, — Джейк написал песню под названием «Мой музыкант в стиле регтайм», которая, я уверен, всем вам хорошо известна и которую моя жена имела честь исполнить первой. И вот Джейк написал новую песню, специально для Флоры под названием «Голод любви», которую она исполнит сегодня. Но сначала, в память о старых временах, она ознаменует открытие этого клуба, исполнив песню «Мой музыкант в стиле регтайм». Встречайте — Флора Митчум! Он соскочил со сцены, чтобы присоединиться с роялем к оркестру. Занавес раздвинулся, и вышла Флора, которая была в том же одеянии, которое было на ней в ту ночь много лет назад во второразрядном водевильном театре. После аплодисментов публики оркестр сыграл вступление, и Флора запела… Когда Флора уступила сцену оркестру, Виолет наклонилась и поцеловала Джейка в щеку. — Мой музыкант — великий талант, — прошептала она. — И я от него без ума. Джейк поблагодарил ее ответным поцелуем. Он был счастлив, как никогда в жизни. Они поженились в храме Эммануэль на Пятой авеню и Сорок третьей улице 3 марта 1917 года. Миссис Вейлер пригласила весь высший свет, а шафером был конгрессмен Марко Санторелли — первый человек, избранный в Конгресс, который прошел через Эллис Айленд. Марко и Джорджи поженились на следующей неделе в Сан Патрик, и шафером на свадьбе Марко во второй раз был Джейк. Обе свадьбы получили подробное отражение в светской хронике. В мае 1917 года Марко ушел из Конгресса и пошел добровольцем в армию в звании лейтенанта. Под Белью Вуд он подвергся газовой атаке и на некоторое время потерял зрение. Но в отличие от своей жены к нему зрение вернулось. После войны он снова был избран в Конгресс, где проработал двенадцать лет. У них с Джорджи было трое детей. Умер он в 1937 году. Его сын Фрэнк унаследовал колоссальное состояние деда в 1924 году. Преследуемый воспоминаниями о трагической смерти матери, он стал сначала врачом, а затем психоаналитиком. В 1940 году он передал Музею современного искусства пять миллионов долларов, чтобы обеспечить доходы Галереи скульптур Ванессы Огден-Санторелли. Умер он в 1967 году, оставив двух сыновей и четверых внуков, которые все до одного были исключительно красивы. Мод, после смерти Фиппса, вернулась в Англию, где вышла замуж за лорда Сэксмундхэма, «виконта виски». Живя в роскоши, она активно занималась благотворительностью и время от времени покровительствовала актерам. Лорд и леди Сэксмундхэм оба были убиты в 1944 году, когда в их дом на Белгревиа попала бомба. Нелли Байфилд еще дважды выходила замуж, потеряла свою красоту, стала пить и умерла в 1956 году в доме для престарелых в Гринвич Виллидж. Ее театральная карьера была забыта всеми, кроме театра-буфф, где помнили ее как первую жену Джейка Рубина. У Джейка с Виолет было четверо детей. Он продолжал писать музыку, и его сорок шесть шоу на Бродвее имели ошеломляющий успех. Он умер в 1970 году от сердечного приступа. Все театры на Бродвее почтили его память, притушив на минуту огни. В 1926 году Делла Беничек установила мемориальную доску на поляне рядом с фермой тетушки Эдны. Доска увековечила память тридцати двух мужчин, женщин и детей, убитых на этом поле восемь лет тому назад. Когда в 1938 году Угольная компания Стэнтона была охвачена профсоюзом, он был назван по имени Тома Беничека. Делла умерла в 1944 году, через год после смерти ее сына, Стена, погибшего в Тихоокеанской войне. Другой ее сын стал процветающим владельцем аптеки в Питтсбурге. Эллис Айленд теперь опустел, если не считать любопытных туристов. Поговаривают, чтобы превратить его в своего рода национальный памятник или музей, или, может быть, в центр по восстановлению здоровья. Но пока стены рушатся, крыша течет, причалы, к которым когда-то подходили пароходы с иммигрантами, подгнивают. Остров, бывший в свое время мечтой миллионов бедных иностранцев, превратился теперь в обиталище крыс и морских чаек. Но тени и воспоминания все еще бродят там. Самый посещаемый дом Америки выглядит сейчас заброшенным, но величественным. notes Примечания 1 Джиббот (англ.) — виселица. (Здесь и далее примеч. перев.) 2 Что вы желаете? (нем.) 3 Никаких денег? (нем.) 4 Пожалуйста, следующий! (нем.) 5 С мясом для молодого человека. И одно пиво (нем.) 6 В чем дело? (нем.) 7 Быстро! (нем.) 8 Поторопитесь с… (нем.) 9 Деньги! Юноша едет в Америку! Давайте! (нем.) 10 Юноша (нем.) 11 Фении — ирландские мелкобуржуазные революционеры-республиканцы, члены тайных заговорщических организаций «Ирландское революционное братство» в конце XIX — начале XX века. Выступали за независимость Ирландской республики. 12 Не желаете ли потанцевать? (фр.) 13 Надпись на статуе Свободы. 14 Прекрасная (ит.) 15 Мэри Пикфорд. 16 Знаменитая «звезда» немого кино 20—30-х гг. 17 «Мать-кормилица» (лат.) 18 Истина в вине (лат.) 19 Неизведанная земля (лат.) 20 Фабианское общество — организация английской интеллигенции, пропагандировавшая идеи преобразования капитализма в социализм, создателями которой в 1884 г. были супруги Сидней и Беатриса Веббе. 21 Жан Жорес — руководитель французской социалистической партии. 22 Да (ит.) 23 Моя племянница — скульптор (фр.) 24 Вы ездите верхом? (фр.) 25 Да (фр.) 26 Прекрасную Францию (фр.) 27 Иеремия Бентам (1748–1832) — английский философ, социолог, юрист, родоначальник философии утилитаризма. 28 Как надо (фр.) 29 Дерьмо! Вы все — дерьмо! (фр.) 30 Ньюпорт — дерьмо! Богатые — дерьмо! А мой муж — самое большое дерьмо в мире! (фр.) 31 Красавец (ит.) 32 Временное жилище (фр.) 33 Понимаешь (ит.) 34 Доброй ночи (ит.) 35 Подонки (ит.) 36 Кандидат (ит.) 37 Все (ит.)